Погрузитесь в атмосферу мрачного фолк-хоррора с элементами мистического триллера в аудиокниге «Лес Молчаливой Песни». История рассказывает о волонтере-экологе Викторе, который отправляется в загадочный лес Калининградской области, чтобы раскрыть тайны аномального «Сломанного Зеркала». Густой смог, давящая клаустрофобия и голос колдуньи из прошлого — всё это сплетается в запутанный узел сверхъестественных явлений и человеческих страхов. Стиль повествования сочетает реализм и глубину русского фольклора, погружая слушателя в напряжённую атмосферу и психологическую игру. Станьте свидетелем борьбы человека с древним злом и его внутренними демонами, где каждое слово и звук создают ощущение присутствия и тревоги. Эта аудиокнига — для тех, кто ищет захватывающие истории с мистической составляющей и тонким психологизмом. Не пропустите уникальное сочетание современного триллера и традиционных легенд в одном произведении. #аудиокнига #мистическийтриллер #фолкхоррор #Калининград #СломанноеЗеркало
____________
мистический триллер, фолк-хоррор, Калининградская область, лесной ужас, сверхъестественное, триллер, аномальные явления, голос колдуньи, русский фольклор, хоррор, психологический триллер, лесной мистицизм, современный фольклор, волонтеры в лесу, духи и сущности
____________
Эпизод №1
Пыльная дорога казалась бесконечной. Машина, выданная волонтёрам — старенький УАЗ, шумела и скрипела так, будто каждый её механизм умолял об окончательной поломке. Виктор Мельников сидел за рулём, щурился в солнечный дым, вцепившись в руль, будто от этого зависела жизнь не только его, но и всей экосистемы выжженного леса, к которому он приближался.
Он уже час ехал вдоль границы зоны отчуждения, где недавний пожар выжег не только деревья, но и само ощущение реальности. Дым стоял в воздухе густой пеленой, как марля, набухшая кровью и гарью. По официальным данным, очаги потушили ещё неделю назад, но запах сожжённой древесины и что-то ещё, металлическое и горькое, держался над землёй, проникая под ногти, в поры кожи, в мысли.
Виктор остановил машину у деревянного знака, на котором выцветшей краской было написано «Район леса “Сломанное Зеркало”». Надпись была перечёркнута кем-то красным баллончиком, поверх написано: «НЕ ВХОДИТЬ — ЛЕС ЗАБИРАЕТ».
Он выдохнул, потянулся к рюкзаку на пассажирском сидении и достал свой планшет. Карта местности мигала, показывая размеченные точки замеров — зелёные маркеры, как островки логики в море аномалии. Цель была проста: установить уровень загрязнения воздуха и почвы после пожара, собрать пробы и — самое главное — попытаться разобраться, почему в этой зоне исчезают люди. Последние — двое студентов-биологов из Калининграда — пропали чуть более недели назад. Следов не нашли.
Когда он вышел из машины, его почти сбило с ног давящее тепло. Солнце пробивалось сквозь дым, создавая в воздухе мутные колонны света, будто церковные столпы. Воздух звенел от тишины. Не пели птицы, не стрекотали кузнечики — только шелестело что-то в стороне, в той самой глуши, которую местные прозвали «Глазом».
— Эй! — раздался голос сзади. — Ты Мельников?
Виктор обернулся. Из-за поворота тропы вышел высокий парень в жилете с нашивкой «Координатор — ЛесОхрана». Он протянул руку.
— Я Игорь. Координатор волонтёров по этому участку. Рад, что приехал кто-то с головой. Остальные в основном «зелёные» туристы. Вот твоя палатка, карта, и — не теряй — радиостанция. Сотовая тут не ловит.
Он протянул ему потрёпанную карту и пластиковый кейс с оборудованием.
— Здесь… — Игорь ткнул пальцем в северо-западную часть карты, — ...мы нашли обугленные кости. Пока неопознанные. Думаю, это те самые студенты. Но местные не верят. Говорят, «лес не отпустил». Слышал?
— Нет. — Виктор кивнул. — Я здесь по работе. Легенды не входят в спектр задач.
Игорь фыркнул.
— Тогда удачи. Только помни, мы все — временные гости. А лес — он вечный. Не ведись на тени. И если услышишь голос... Не иди за ним.
Виктор нахмурился.
— Какой голос?
Игорь пожал плечами.
— Все говорят разное. Кто-то слышал крики. Кто-то — песню. А кто-то — просто имя, шепот, зов. Думаешь, почему местные сюда не суются, даже за хорошие деньги?
Виктор молча взял карту. Он не был склонен к мистике. В его мире всё имело объяснение — пускай не всегда рациональное, но точно не сверхъестественное.
Когда Игорь ушёл, Виктор собрал палатку недалеко от выгоревшего оврага, где некогда росли сосны. Земля там была чёрной, как графит, обугленная до основания. Он провёл первый замер — уровень содержания тяжёлых металлов в почве зашкаливал. Он записал данные, сохранил метку на планшете и направился к следующей точке.
Ветер подул с востока, принося едкий дым, заставив Виктора закашляться. В этот момент он заметил: вдалеке, среди выжженных деревьев, стоит фигура. Высокая, будто женщина, в длинном платье, неясная, как голограмма.
Он моргнул — фигура исчезла.
«Оптический обман, — подумал он. — Смог и жара делают своё дело».
Но когда он развернулся, чтобы вернуться в лагерь, что-то холодное прошлось вдоль позвоночника — предчувствие, словно в джунглях, когда зверь смотрит из чащи, и ты не знаешь, где он, но точно знаешь: он рядом.
К ночи температура резко упала. Виктор развёл костёр, записывая дневник на диктофон:
— Первый день в секторе «Сломанное Зеркало». Замеры показывают экстремальное загрязнение почвы и воздуха. Животных не замечено. Птиц — нет. Тишина такая, что уши звенят. Пропавших студентов, похоже, уже не найти, но я отмечу координаты, где, по словам Игоря, были обнаружены кости…
Он сделал паузу. В лесу что-то зашуршало. Медленно. Надолго. Шаг… пауза… шаг. Он замер. Взглянул в темноту за пределами света костра — и снова ничего.
— ...завтра пойду на южный склон. Есть странности в показаниях прибора. Думаю, радиация...
Треск.
Он резко повернул голову. В метрах десяти от лагеря дерево будто само собой раскололось от старости. Из расщелины вышел дым. Тёмный, жирный, вязкий, как нефть. Виктор встал, схватил фонарь. Направил луч — там, где должен был быть ствол, была дыра. Внутри — пустота. И где-то из глубины этой пустоты раздался звук. Песня.
Тонкая, словно женский голос на грани слышимости. Не мелодия — больше напев. Как если бы ветер забыл, как быть ветром, и стал воспевать чей-то сон.
Он шагнул ближе. Сердце колотилось, как у подопытного кролика в лаборатории.
— Кто здесь? — крикнул он.
И в ответ — тишина. И снова — напев. И одно слово, чёткое, как звон бокала:
— Витя...
Он застыл.
Это было невозможно. Этот голос... Он не слышал его почти двадцать лет.
— Катя?. — прошептал он.
Ответа не было. Только дым, ветер и тишина.
Он отступил назад. Почувствовал, как затряслись руки. Сел у костра, пытаясь отдышаться. Смотрел в пламя, будто там мог быть ответ. Но там были только угли. И в них — на мгновение — отражение лица. Женского. Слишком знакомого.
Он пролежал остаток ночи, не спав, сжимая в руке фонарь. К утру дым стал гуще. Туманное солнце поднялось над кронами, как глаз, смотрящий без моргания.
И всё, что он мог думать — только одно:
Лес поёт.
И он знает моё имя.
Эпизод №2
Деревушка встретила его неохотно, как чужака, который пришёл без спроса и задержался слишком надолго. Здесь всё дышало подозрением: покосившиеся крыши, занавески, которые дергались на окнах, будто их кто-то резко отдёргивал, взгляды — прерывистые, короткие, изучающие.
Он ехал по главной — и, кажется, единственной улице посёлка, когда заметил старого мужчину в фуражке и застиранной рубахе, сидящего на лавке у сельпо. Мужик неспешно чистил яблоко ржавым ножом, и смотрел на Виктора так, будто видел его сквозь стекло времени. На табличке над магазином выцвело: «Продукты и промтовары».
Виктор припарковался и вышел из машины. Мужик не шелохнулся.
— Добрый день, — произнёс Виктор.
— Добрый, — ответил старик. Говорил, не поднимая головы. — С лесу, значит?
— Оттуда. Замеры провожу. Исследование.
— Исследование, говоришь... — Старик повёл ножом по яблоку и срезал шкурку тонкой спиралью. — А оно тебе надо?
Виктор хотел было отмахнуться, но старик, наконец, поднял глаза. Жёлтые, с прожилками, как пергамент. И в них не было ничего старческого. Только память. Долгая, как сама земля.
— Людей там не найти, — продолжил старик. — Те, кто ушли, назад не идут. Лес поёт, когда никого рядом нет. А если ты песню услышал — всё, поздно.
— Какую песню?
Старик ухмыльнулся.
— Ту, что поёт тебе о том, что ты хотел забыть. Варвара знает, кого и как тронуть.
— Варвара?
— Была тут такая, — кивнул он. — Ведьма. Или святая — как смотреть. Людей лечила. Отчаявшихся собирала. А потом они её сожгли. За то, что спасала не тех, кого надо. Теперь она поёт. Не голосом, а сердцем.
Виктор молчал. Неподалёку кто-то включил радио — заиграла старая песня, и тут же оборвалась.
— Тебя как звать-то? — спросил старик.
— Виктор.
— А меня Пётр. Ну, здешние зовут просто: дядя Пётр. Ты к Ольге зайди. Архивистка. Всё знает. Всё, что нужно, и всё, что лучше бы не знать.
Дядя Пётр сунул остатки яблока в рот, встал и, будто решив, что сказал достаточно, пошёл прочь, прихрамывая и не оглядываясь. Кафе в центре деревни выглядело так, будто родилось из времени перестройки и больше не росло. Запах кофе и старой мебели впитывался в стены, перемешиваясь с дымом и чем-то пряным. На стенах — старые фотографии, пожелтевшие от времени. Виктор заказал чаю, подошёл к стене и стал разглядывать снимки. Деревенские праздники, школьные линейки… И вдруг один снимок врезался в сознание, как крик в тишине.
«Ретрит 1995: никто не вернулся».
Снимок был чёрно-белым. В центре — пятеро молодых людей. Лица частично затемнены, кто-то улыбается, кто-то прячет глаза. А за ними — лес. Тот самый. Только деревья словно гнулись, будто уже тогда знали, что этим людям не суждено выйти обратно.
— Это из тех, что не стоит трогать, — раздался голос за спиной.
Виктор обернулся. Женщина лет сорока, волосы тёмные, собраны в строгий пучок, взгляд прямой, без заигрываний. Она была в рубашке и джинсах, с кожаной сумкой через плечо, в руках держала кружку.
— Архивистка? — спросил Виктор.
— Ольга Краско. Вы — эколог, тот, что от института?
— Виктор Мельников.
Они пожали руки.
— Я слышал от дяди Петра, вы разбираетесь в... местных историях.
— Пётр многого не забывает. Но не всё рассказывает. Он из тех, кто с лесом говорит, но не признаётся.
Ольга указала на стол у окна, села напротив.
— Расскажите, что вы видели. Без фильтров. Здесь ложь пахнет хуже гари.
Виктор описал первую ночь. Фигуру в дыму. Голос. Имя.
Ольга слушала, не перебивая. Только пальцы её всё крепче сжимали кружку.
— Катя, — сказала она наконец. — Ваша сестра?
— Да. Погибла в пожаре. Мы были детьми. Я выжил, она — нет. Это было в другом месте, другом лесу.
— Варвара не привязана к месту. Она привязана к вине. Она ищет в людях трещины — и поёт в них. Как ветер в щелях окон.
— Это всё звучит…
— Безумно, — кивнула она. — Но здесь иначе не бывает. Мы жили с этим поколениями. Пытались забыть. А потом пришли те, кто решил — это просто легенды.
— А ретрит 1995-го?
Ольга подалась вперёд.
— Пятеро. Один из них был сыном местного чиновника. Пропагандировал «экологическое слияние с природой». Они разбили лагерь в районе Коровьего мыса. Через три дня всё, что нашли — палатка и окровавленный диктофон. Запись была испорчена, но кое-что слышали. Пение. Женский голос. Потом — мужской смех. И визг.
— Их не нашли?
— Нет. И искать перестали. Официальная версия — дикие животные. Но у нас их тогда не водилось. Леса были слишком тихими.
Виктор замолчал. Казалось, за окном деревня стала тише. Даже машины не проезжали. Как будто лес слушал.
— Что вам нужно от меня? — спросил он.
— Вы уже в лесу. Он выбрал вас. Вопрос не в том, что вы найдёте. А в том, что вы потеряете.
Она встала.
— Я помогу вам, если вы не будете пытаться рационализировать каждый шаг. Здесь логика — враг. Лес не для того, чтобы его объясняли. Он — чтобы помнить. И бояться.
Когда она ушла, Виктор ещё долго смотрел на фотографию. Теперь он видел больше. Один из парней на снимке смотрел в сторону камеры, но глаза его были пусты. Не испуганные — выжженные. Как у людей, которые уже слышали Песню. И знали: лес поёт не всем. Только тем, кого ждёт.
Эпизод №3
Солнце уже клонилось к закату, когда Виктор в очередной раз сверился с картой. Спутниковая съёмка, координаты из архива и наспех нанесённые пометки Игоря указывали на одно место — глубоко в южной части зоны выгорания, где раньше был лесной полог, густой и влажный. Сейчас же здесь тянулось чёрное мёртвое поле с одинокими скелетами деревьев, обугленными и скрученными, как истерзанные пальцы гиганта. По небу плыли густые, ржавые облака, и в их тени местность казалась совершенно безжизненной.
Он шагал по пеплу, который вздымался и ложился на ботинки, окрашивая их в серый. Приборы в рюкзаке слегка потрескивали — всё ещё фиксировались аномальные выбросы. Воздух гудел электричеством. Тишина не просто давила — она насмешливо подчёркивала каждый его шаг, каждый вдох, будто лес ждал, когда он сделает ошибку.
Он добрался до указанной точки ближе к семи вечера. И остановился.
Перед ним лежал круг.
Диаметром метров двадцать. Обугленный, чёткий, как выжженный калёным железом. Внутри — земля ровная, как под прессом, будто там танцевали тысячи ног или стояла тяжелая машина. Но вокруг — никаких следов, ни входа, ни выхода. Внутри круга — почва темнее, почти чёрная, а в центре — кое-что, что не сразу бросилось в глаза.
Он подошёл ближе. Ветер был резкий, но в этой точке будто замирал. Как на кладбище перед бурей.
В центре круга лежала тетрадь. Почерневшая, частично обугленная, но не полностью сгоревшая. Как будто пламя обошло её стороной.
Виктор присел на корточки. Достал перчатки, аккуратно поднял находку. Обложка потрескалась, но на ней всё ещё можно было разобрать блеклую надпись шариковой ручкой: "М." и дата — август 2022.
Он раскрыл её. Первая страница была почти не читаема. Обугленные края, капли — возможно, дождь, возможно, кровь. Но дальше шли строки, записанные с нажимом, нервно: «17 августа. Мы вошли в круг. Он… другой. Здесь не слышно птиц, не видно насекомых. Только тени. Только дыхание деревьев. Мы не одни. Я слышу их — они поют. Сначала — будто фоном. Потом — внутри. Я узнаю их. Я знаю, кто поёт. Это её голос. Но он теперь во мне. В глазах дым. В дыму — глаза.» Страница вырвана.
Следующая: «19 августа. Марина сошла с ума. Сидит, качается и шепчет на латыни. Или что-то похожее. Говорит, Варвара пришла. Что она “поднялась из сердца пепла”. Я слышал, как ночью кто-то звал меня. Голос моей бабушки. Она умерла в прошлом году. Я не смог не ответить. Но когда я вышел из палатки — там никого не было. Только следы. Как человеческие. Но назад не шли.» Виктор перевернул ещё одну страницу — та уже рассыпалась в руках. Бумага хрустнула, будто ломкое стекло.
Он снова взглянул на круг.
Что-то в этом месте было не так. Как будто его оборачивали изнутри. Как если бы взгляд неба становился конкретным — не всеобъемлющим, а личным, цепким.
Он почувствовал укол в затылке. Резкий, как при солнечном ударе. На секунду всё вокруг будто качнулось.
И в этот момент он услышал это.
Пение.
Тихое, зыбкое, будто старинная колыбельная, которую напевают в пустой избе. Оно не шло снаружи — оно ползло по внутренним стенкам сознания. Звучало не в ушах, а в затылке, в позвоночнике. В крови.
Он узнал голос.
Катя.
Голос был точен, как скальпель. В нём не было страха — только упрёк. Как в те секунды двадцать лет назад, когда она держала его за руку, а пламя надвигалось, и он… отпустил. Или выскользнул. Или просто не смог удержать.
— Витя... — прошептало пение.
Он выпрямился, закружилась голова. Он вцепился в рюкзак, достал термальный детектор. Аппарат мигнул — странное тепло фиксировалось прямо по кругу. Центр — холодный. Периферия — теплее. Как будто что-то стояло по краям, невидимое, обступившее. Или двигалось.
И тогда он увидел это.
В дыму за пределами круга, между деревьев, замелькали силуэты. Размытые, без лиц. Одно движение — человек. Второе — нет. Третье — сгущение. Они не приближались. Они стояли. И смотрели.
Он зажмурился.
— Галлюцинация, — прошептал.
Но когда открыл глаза — силуэты не исчезли.
Он собрал всё, что мог: дневник, образец почвы, сделал пару снимков на планшет. И — быстро, не оборачиваясь — вышел из круга.
Путь обратно был трудным. Воздух стал плотнее, как вода. Он не слышал птиц. Не слышал себя. Только треск приборов, и тот же голос, затухающий и возвращающийся.
К вечеру он вернулся в лагерь. Костёр всё ещё тлел. Он сел, опустив руки, смотрел в огонь, стараясь не вспоминать.
Но тишина снова нарушилась. В темноте, с той стороны, откуда он пришёл, что-то зашуршало. Сухие ветки. Потом — голос.
— Витя...
Он резко обернулся. Пусто.
— Это не ты, — сказал он вслух.
И в ответ — ничего. Только ночь.
Он лёг в спальник, не гасил костёр, оставил фонарь включённым. Но даже сквозь свет, сквозь шум дыхания и хруст огня, он слышал:
Песню.
Она была там.
И теперь — внутри.
Эпизод №4
С утра лес будто замолчал специально для него.
Виктор шёл по тропе обратно в деревню, чувствуя за спиной не просто тишину — отсутствие самой возможности звука. Ни скрипа деревьев, ни шороха листвы, ни далёкого гула ветра. Всё как вымерло. Даже птицы не пытались нарушить это молчание. А может, их уже не было.
Дневник, найденный в круге, он спрятал в гермоупаковку и убрал в рюкзак. Не для анализа, не для отчёта. Для себя. Он ещё не знал, почему. Просто чувствовал, что эта тетрадь — как ключ. Или, возможно, как капкан, закрывшийся, едва он взял её в руки.
Когда он вышел к окраине деревни, солнце уже поднялось над дымной завесой, делая всё вокруг плоским, выжженным и выцветшим, как плохая плёнка. Ольга ждала его у того же кафе. Курила, прикрыв ладонью сигарету, хотя ветра не было. Глаза за тёмными очками, но по напряжённой линии плеч было видно — она нервничает.
— Ты плохо спал, — сказала она вместо приветствия.
— Лес пел.
Она не ответила, только коротко кивнула.
— Пойдём.
Они пошли по знакомой улице. Виктор отметил, что жители словно растворились — никто не смотрел из окон, не копался в огородах, даже дядя Пётр с лавки исчез. Будто само его возвращение с того участка леса стало для деревни знаком — пора замереть, не дышать, не вмешиваться.
Ольга привела его в старое здание, которое, по всей видимости, когда-то было клубом, потом библиотекой, а теперь — архивом. Внутри пахло сыростью, бумагой и чем-то сладковато-гнилым. Она открыла железную дверь, провела его через узкий коридор с облупившейся штукатуркой и повела вниз — в подвал.
— Здесь хранятся старые хроники, церковные записи, личные дневники. В советское время это всё пытались сжечь, но... что-то осталось.
Она включила тусклую лампу. Полки стояли плотными рядами, словно деревянные саркофаги. В углу — стол и кипа рукописей.
— Варвара, — начала Ольга, — была не просто женщиной. Она родилась в середине XIX века. Род из-за болота, мать — повитуха, отец — солдат-отступник. Уже в семь лет, по записям, она лечила детей от лихорадки прикосновением. Говорили, что ночью с ней разговаривали животные. Позже — люди перестали болеть. Те, кто приходил к ней, исчезали из реестров больниц. А потом — из жизни.
— Ты серьёзно думаешь, что она до сих пор здесь?
— Я не думаю. Я знаю.
Ольга открыла одну из коробок. Там — старая тетрадь, связанная верёвкой. Бумага ломкая, страницы в пятнах плесени.
— Это протоколы допроса. Варвару арестовали в 1887 году. Местный староста и священник обвинили её в смерти ребёнка. А потом — в вызове "нечистой силы". Показания — странные. Люди слышали голоса мёртвых. Видели "двойников" своих близких. А некоторые говорили, что начали слышать песню по ночам. Голос женщины, звавший по имени.
— И?
— Её сожгли. В овраге. Где сейчас — ваша точка замеров. Там, где ты нашёл круг.
Виктор побледнел.
— Это не может быть совпадением…
— Совпадений тут нет. Лес не забывает.
Ольга достала второй документ. Фото, пожелтевшее, выцветшее. Женщина в длинной тёмной одежде, руки сложены на груди, глаза закрыты. Фото явно сделано уже после смерти. Но даже мёртвой, Варвара выглядела… смотрящей. Как будто закрытые веки — обман, и она наблюдает сквозь.
— После её смерти пропажи не прекратились. Только стали… другими. Те, кто слышал песню, чаще всего умирали не сразу. Сначала менялись. Поведение, речь, ночные крики. Некоторые — уходили в лес и не возвращались. Но те, кто возвращались, — были другими. Молчаливыми. С пустыми глазами.
— Как… культисты?
Ольга посмотрела на него. Медленно, оценивающе.
— Ты сказал культисты?
— Один из моих коллег, Груздев, говорил о странной группе, которая «жила по лесным правилам». Неофициально. Говорил, что это городские сумасшедшие, сбежавшие от цивилизации. Но всё больше похоже на культ.
— Это был не культ. Это была семья. Потомки тех, кто предал Варвару. По преданию, дух ведьмы проклял их — мол, пока не вернётся её имя в огонь, они будут служить её Песне. Оттуда — странные ритуалы, исчезновения, подмены.
— Подмены?
— Люди возвращались, но не были теми, кто ушёл. Речь другая. Повадки. Даже голоса. Их боялись, потом выгоняли, но они исчезали так же бесследно, как и приходили. Словно растворялись в дыме.
Виктор посмотрел на фотографии, на документы, на лампу, отбрасывающую пляшущую тень на потолок.
— Я слышал её голос, — сказал он наконец. — Катин. Но это не была Катя. Это было её лицо, но голос… был как будто изнутри меня. Знающий. Ласковый и холодный одновременно. Как морг в декабре.
Ольга медленно выдохнула.
— Значит, ты уже внутри круга. Варвара нашла тебя. Вопрос — зачем. Ты носишь в себе вину. Она чувствует таких. К ним легче пробраться.
Он отвернулся. Да, вина была. Неотработанная, неосознанная, спрятанная под тоннами рациональности и работы. Но она была.
— И что теперь? — спросил он. — Я не могу просто уйти. Там остались студенты. Остались следы. Это — живые люди. Или были.
Ольга подошла к шкафу, достала ещё одну коробку. Из неё — маленький керамический сосуд. Внутри — чёрный порошок.
— Это пепел с места костра. Я брала пробы в 2009-м. Лес снова пел. Тогда тоже кто-то пропал. Это не случайно. Варвара не появляется просто так. Она возвращается, когда кто-то нарушает баланс. Когда слишком много шума, слишком много боли. Лес — как воронка. Он затягивает тех, кто тонет.
Виктор посмотрел на сосуд. Почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он понимал, что уже не просто исследователь. Не просто гость. Он — участник. Часть рассказа, который сам ещё не знает.
— Я должен вернуться туда, — сказал он. — Завтра. Нужно продолжить. Или это всё останется просто… пугалками из деревенской подшивки.
Ольга кивнула.
— Тогда возьми это.
Она протянула ему старую цепочку с вырезанным символом — круг с треугольником и чертой внутри.
— Это защита. Родовая. Не остановит, но даст немного времени. Если услышишь её снова — не иди. Не смотри. Не отвечай. И если увидишь того, кого потерял — вспомни: это не они. Никогда не они.
Он принял амулет. Металл был холодный, тяжёлый. В руке — будто груз вины. Или напоминание.
Когда он вышел на улицу, уже темнело. На горизонте клубился смог. Лес снова манил. Не звуком, не светом — тишиной. И чем ближе ночь, тем яснее становилось: тишина — и есть песня. И скоро она зазвучит вновь.
Эпизод №5
Плотный серый смог висел в воздухе, как мокрая простыня. Виктор стоял на тропе с картой в руке, чувствуя, как в груди набирается тяжесть. Лес вокруг дышал чем-то густым, чужим. После разговора с Ольгой всё выглядело иначе — не просто выжженная территория, а территория враждебная, настороженная. Он чувствовал это кожей.
Около обгорелого указателя стояли трое. Один — в армейских ботинках и тактическом жилете, с коротко стриженными волосами и лицом, которое не выдавало ни одной эмоции. Денис Груздев. Местный сталкер, по слухам, хорошо знавший каждый ручей и каждую трещину в «Сломанном Зеркале». С ним были двое — парень и девушка. Валера и Настя. Молодая пара, больше похожая на эко-туристов, чем на сталкеров. У обоих — модные рюкзаки, бутылки с фильтрами, камеры. В глазах — лёгкое волнение, замешанное с азартом. Ещё не страх, но предчувствие.
— Ну что, Мельников, — сказал Денис, поднимая подбородок, — собрался шагнуть в сердце этой твари?
— Не люблю громкие фразы, — отрезал Виктор. — Но да. Нам нужно понять, что происходит в этом секторе. Не снаружи, а изнутри.
— «Сердце Леса», — вставила Настя. — Я читала. Это место совпадает с точкой максимальной активности по спутниковым снимкам. Где-то на юге. Раньше там был болото.
— Раньше, — усмехнулся Денис, — там был пепел. А теперь — что-то другое.
Они двинулись в путь.
Маршрут Денис выбрал нестандартный — в обход старой тропы, через просеку, заросшую валежником. Виктор шёл последним, стараясь запоминать каждый поворот, каждую метку на деревьях. Смог становился гуще, и в нём словно появлялись силуэты, быстро исчезавшие при прямом взгляде. Настя шла рядом с Валерой, но всё чаще останавливалась, оглядываясь назад, будто что-то звало её. Или подглядывало.
— Долго ещё? — спросил Валера после часа ходьбы. Он задыхался. — Здесь как в духовке.
— Скоро выйдем на плоскость, — бросил Денис. — Там будет легче. Но не безопасней.
Они прошли через скопление обугленных деревьев — изломанных, будто скелеты гигантов. Ветер вдруг стих. Воздух стал вязким. И в этот момент Настя остановилась.
— Секунду, — прошептала она.
Она отстала на несколько метров. Виктор обернулся. Девушка стояла посреди тропы, как вкопанная, смотрела куда-то влево — в чащу. Лицо бледное. Рот приоткрыт.
— Настя, всё нормально? — окликнул он.
Она не ответила.
Валера метнулся к ней, коснулся плеча.
— Эй. Солнце напекло?
Но в этот момент она уже шагнула в чащу.
— Настя! — вскрикнул он.
Виктор бросился за ней.
Лес сгустился. На несколько секунд она исчезла из поля зрения. Он слышал только её шаги, шорох травы. Потом — тишина.
— Настя! Отзовись!
Ответа не было. Только лёгкое эхо собственного голоса.
Они нашли её через восемь минут — у одинокого, искривлённого дерева. Она стояла, глядя ввысь, будто смотрела на что-то, чего другие не видели.
— Что с тобой? — крикнул Валера.
Она обернулась.
И улыбнулась.
Но это была не её улыбка.
В ней было слишком много спокойствия, неестественного для человека, только что заблудившегося. И в её взгляде было что-то… чужое.
— Я просто шла за голосом, — произнесла она медленно. — За песней.
— Какой песней? — Виктор встал рядом, стараясь говорить ровно.
— Голос звал меня. Как мама. Или как я себя помню. Но… по-другому.
Денис подошёл, нахмурившись. Взял Настю за локоть, как фельдшер.
— Тебе плохо?
— Нет. Всё хорошо. Просто стало… ясно.
— Что ясно?
Она взглянула на него. И голос её изменился.
Стал хриплым. Более низким. Мужским.
— Что вы все уже внутри.
На несколько секунд все замерли.
— Что ты сказала? — Валера смотрел на неё, как на незнакомку.
Настя снова моргнула. Как будто проснулась. Растерянно огляделась.
— Я… я не знаю. О чём вы? Где я?
Денис отступил на шаг. Виктор посмотрел на Валеру. Он был на грани.
— Настя, ты точно помнишь, как сюда попала?
— Да… я шла… слышала, кто-то зовёт…
Она осеклась. И тихо добавила:
— Но голос был… не мой.
Ветер налетел резко, подняв пепел. На несколько мгновений всё вокруг заволокло серым. И Виктору показалось, что из деревьев кто-то наблюдает. Много глаз. Тонких. Расставленных по стволам, как лишайники.
Они вернулись к тропе молча. Настя не разговаривала. Валера держал её за руку, но теперь в этом было не тепло, а попытка контролировать. Денис шел впереди, будто напряжённая пружина. Он не доверял ни ей, ни самому месту. И Виктор понимал — теперь всё изменилось.
Лес не просто смотрел.
Он начал говорить. Через тех, кто слышал его песню. Через Настю.
И Виктор чувствовал — очень скоро он запоёт громче.
Эпизод №6
Ночь пришла быстро, как засада. Солнце не закатилось — спряталось, уступив место дыму, который ложился на лес вязким саваном. Костёр трещал неровно. Огонь был тусклым, будто уставшим. Вокруг стояли палатки, и хотя компания теперь насчитывала всего четырёх человек, воздух был тяжёлым, как в казарме после допроса.
Настя сидела у костра. Молчаливая, с выпрямленной спиной и расфокусированным взглядом. Ни один из них не говорил с ней с тех пор, как она вернулась из чащи. Даже Валера — особенно он — держался на расстоянии, хотя не выпускал её из поля зрения. Он сидел ближе к палатке, набрёвший, закутавшись в спальник до подбородка, будто холод пробрался под кожу.
Денис копался в рюкзаке. Его движения были чёткими, как у часового механизма: открытие, извлечение, укладка. Он достал GPS-трекер, сверился с координатами. Прибор продолжал показывать маршрут, но точка их текущего положения мигала тревожным красным огоньком.
— Проблемы? — спросил Виктор.
— Не двигаемся. А по плану уже должны были быть на границе сектора R-6. Но, похоже, либо прибор сбился, либо мы топчемся на месте.
— Мы шли по тропе.
— Не уверен, что в этом лесу тропа значит что-то вообще.
Денис спрятал прибор и сел рядом с костром, бросив в пламя щепку. Огонь вспыхнул на секунду, осветив лица.
— Кто-нибудь голоден? — спросил Валера, не надеясь на ответ.
Вместо ответа — голос. Не громкий. Не человеческий. Тонкий, как натянутая струна. Он звучал не из леса. Он звучал из горла Насти.
Она запела.
Без предупреждения, без интонации. Губы двигались, будто по шаблону. Голос был незнакомый, старый, потрёпанный временем. Слова — неясные. Но Виктор уловил их в ритме. Славянская мелодика, древняя, как болота, над которыми стоял лес. Мягкое, хоровое напевание, которое обволакивало сознание, как туман.
— Что за… — Денис вскочил.
— Настя? — Валера бросился к ней.
Но она не заметила. Глаза полуприкрыты. Лицо спокойно. Руки на коленях. Песня лилась из неё, как родниковая вода — без усилий, как будто в ней жила.
— Она не знает, что делает, — сказал Виктор.
— Это бред, — процедил Денис. — Очередной срыв. Паника. Или…
Он не договорил. Настя открыла глаза.
— Он здесь, — произнесла она.
Голос был уже её, но взгляд — чужим.
— Кто здесь? — спросил Виктор, не подходя ближе.
— Тот, кто ждёт. Тот, кто помнит. Сердце знает его имя. Но язык не должен его произносить.
— Варвара, — тихо сказал Валера.
Настя посмотрела на него. Резко, с какой-то острой тоской. И прошептала:
— Ты не должен был сказать.
И замолчала.
Костёр вспыхнул. Ветер налетел, обрушив пепел в лица. Ветви зашевелились, словно кто-то проходил меж деревьев.
Денис выругался, достал фонарь и посветил в темноту. Свет упёрся в дым. Пятно расширялось, как воронка. И тогда Виктор услышал шаги. Несколько. Вразнобой. Не приближающиеся, но существующие.
— Внутрь палаток, — приказал Денис. — Немедленно. Без дискуссий.
Но никто не двинулся.
— Мы не одни, — сказал Виктор. — И с этим нужно что-то делать.
— Делать? — отозвался Денис. — Мы делаем: держимся маршрута. Завтра на рассвете — движение к сектору R-7. А пока — отбой. И никаких самоволок.
Он прошёл к своей палатке. Захлопнул молнию с раздражением.
Виктор остался у костра. Валера всё ещё стоял возле Насти, не решаясь прикоснуться.
— Ты всё ещё моя Настя? — прошептал он.
Она медленно повернулась к нему. Улыбнулась.
— А кто же ещё?
Но в этой улыбке не было тепла. Только тень. Как блики от воды, в которой не видно дна.
Ночь тянулась долго. Виктор не спал. Он слышал, как в лесу кто-то ходит. Несколько раз — словно чья-то тень обошла лагерь по кругу. Один раз — прямо возле его палатки — раздался шёпот. Женский.
— Витя…
Он сжал амулет, оставленный Ольгой, и выдохнул. Слова Ольги возвращались, как мантра: «Если услышишь её — не смотри. Не отвечай. Это не они».
На рассвете Виктор вышел из палатки первым.
Настя уже стояла у костра. Босая. С белой кожей на ногах, испачканной сажей.
— Доброе утро, — сказала она.
Голос был её. Или казался её.
— Ты спала?
— Не помню. Мне снились птицы. Чёрные. Они пели. Только без клювов.
Он кивнул. Пытался не подавать виду.
Появился Денис, с рюкзаком наперевес.
— Собираемся. Через тридцать минут выдвигаемся. Идём строго по линии. Если кто-то отстаёт — громко кричите. Если что-то зовёт — игнорировать.
— А если оно внутри? — спросила Настя.
— Тогда уже поздно, — ответил он.
Никто не засмеялся.
Виктор смотрел в сторону леса. Он знал: сегодня лес будет звать громче. И не всех отпустит. Но путь начался.
И назад — дороги уже нет. Только песня. И она звучала уже в каждом из них. Тонко. Незаметно.
Как ржавчина на металле. Как шрам, который растёт под кожей. Как чужой голос, говорящий изнутри: «Теперь ты слышишь меня».
Эпизод №7
Лес выдохнул.
Так подумал Виктор, когда группа вышла на старую дорогу — разбитую, едва различимую, забитую корнями и осевшей золой. Воздух здесь был плотный, тугой, как в старой камере хранения. Ни одного звука. Даже пепел не скрипел под ботинками. Только шаги. Их было четверо, но ощущалось — трое.
Настя шла последней. Смотрела вниз, будто опасалась своего взгляда. Виктор следил за ней через плечо. Её движения были рваными — порой она шла нормально, порой будто спотыкалась на ровном месте. Иногда губы двигались, как будто она что-то шептала себе под нос. Или кому-то рядом.
— Здесь, — сказал Денис, остановившись.
Он раздвинул ветви. За ними лежала поляна. Или то, что от неё осталось. Обугленная трава, мёртвые кроны. В центре — тень, массивная, угрюмая. Часовня.
Деревянная, низкая, с покатой крышей и одиноким крестом, накренившимся, будто уставшим. Она выглядела чужеродно: не разрушена, не сожжена, просто… чужая. Как если бы выросла не здесь, а была принесена. Построена не руками, а памятью.
— Что это? — спросил Валера.
— Часовня, — ответил Денис. — Или то, что от неё осталось. Мы её случайно нашли в 2018-м. Тогда она была закопана почти по окна. Мы отрыли вход. Потом засыпали обратно. Но, похоже, она снова поднялась.
— Сама? — тихо произнёс Виктор.
Денис ничего не сказал.
Виктор подошёл ближе. Дверь — массивная, серо-чёрная, с выбитыми символами. Не иконки. Не руны. Нечто другое: острые, перекрещенные линии, вписанные в круги. Он провёл пальцами по древесине. Она была холодной. Не влажной — мёртвой.
— Здесь пахнет… — Настя остановилась за его спиной. — …как в костёле перед грозой. Только... глубже.
Она сделала шаг вперёд и замерла. Голова наклонилась вбок.
— Слышите?
Никто не ответил.
— Там поют.
Валера подскочил, взял её за руку.
— Ты опять слышишь? Ты слышишь её?
Настя покачала головой.
— Нет. Это… не она. Это… как будто я сама себе напеваю. Только изнутри.
Виктор шагнул внутрь первым. Часовня пахла гарью, плесенью и чем-то металлическим. Как будто внутри не воздух, а раскалённый пепел. Стены были исписаны. Не краской. Не углём. Чем-то… органическим. Цвет ржавчины, впитавшийся в древесину.
Он провёл фонарём по надписям. Они шли кольцом — от пола до потолка, замыкаясь в куполе.
— Это язык? — спросил он.
— Нет, — отозвался Денис. — Это заклятия. Или попытки имитации. Кто-то пытался скопировать старые ритуалы. Но в беспорядке. Смешанные образы. Частично славянские, частично... кельтские?
— Зачем?
— Чтобы защититься. Или призвать. Я уже не уверен.
Виктор подошёл к алтарю.
Там, посреди мха и паутины, лежал череп.
Старый. Сухой. С трещиной, проходящей от виска к челюсти. Он был не выветренным, а будто высушенным. Как керамика, только жившая когда-то.
— Это человеческий? — спросил он.
— Скорее всего, — ответил Денис.
Настя подошла ближе. Глаза её стали большими, как у ребёнка. Она опустилась на колени, не отрывая взгляда от черепа.
— Он зовёт, — прошептала она.
— Настя, не трогай, — сказал Валера, сделав шаг к ней.
Она подняла голову. Губы дрогнули.
— Я знаю, кто это.
— Кто?
Она улыбнулась. Грустно. С нежностью, пугающей Виктора до мурашек.
— Это я.
Виктор шагнул к ней. Настя протянула руку — уже почти касалась черепа.
— Не надо, — сказал он.
— Я должна.
— Почему?
— Чтобы помнить. Чтобы не забыть.
— Что?
— Кто я была. До неё.
— До кого?
— До Варвары.
И она коснулась черепа.
Всё затрещало. Свет от фонарей мигнул. Воздух внутри часовни начал дрожать, как вода в сосуде. Виктор отдёрнул Настю, но было поздно. Глаза её закатились. Она вскрикнула — коротко, резко. Из груди вырвался хрип. Потом — песня. Снова. Та же, но глубже. Многоголосая. Из одного рта звучали несколько голосов. Мужской, женский, детский. Они сплетались в хор.
Валера бросился к ней, схватил за плечи.
— Настя! Очнись!
Она вырвалась.
— Это не я, — сказала она, глядя ему в лицо. — Прости.
И упала в обморок.
Виктор подхватил её. Денис метнулся к выходу, выглянул наружу.
— Мы не одни, — сказал он.
— Кто там?
— Не знаю. Но... они стоят.
Виктор вышел. За пределами поляны, между деревьями, стояли силуэты. Высокие. Тонкие. Невнятные. Не двигались.
Он отвернулся. Взял Настю на руки. Валера шёл рядом. Впервые — молча. Денис замыкал. Часовня осталась за спиной, как зловещая воронка.
И весь путь обратно Виктор чувствовал — череп остался там. Но часть его — уже внутри них.
Песнь не прекратилась. Она теперь звучала не снаружи.
Она звучала изнутри. И слышали её все. Только кто-то — уже без страха. А кто-то — с тоской. Как по дому, который больше никогда не найдёшь.
Эпизод №8
Ольга сидела на полу архивной комнаты, разложив перед собой распечатанные снимки. На линолеуме валялись старые книги, страницы с наклеенными записями и выцветшими знаками, отпечатанными при слабом свете налобного фонаря. Она вдыхала пыль и плесень, но больше всего — страх, прячущийся между строк.
На одном из снимков — внутренняя стена часовни, снятая Виктором и переданная ей утром по спутниковому каналу, прежде чем он снова ушёл в лес. Угловатые символы, начертанные чем-то тёмным, повторялись в определённом ритме. Но среди них был один — резкий, чуждый, будто вырезанный из другой реальности. Он пульсировал даже на фото.
— Вот ты где, — прошептала Ольга, проведя пальцем по знаку.
Она открыла толстую папку — «Этнография. 1870–1905», выданную когда-то из музея в Черняховске. Листала, пока не нашла нужное — фотокопию старинной рукописи с изображением защитных знаков. И ещё — символ, вычёркнутый двумя крестами. Под ним приписка на старорусском: «Сим знакъ — не храни, но затвори. Гласъ не должен бытьъ явленъ».
Ольга ахнула. Символ на фото часовни совпадал.
Не защитный. Запретный.
Она схватила рацию, нажав на кнопку. Долго шипение, потом короткий сигнал — она была на связи.
— Виктор, ты меня слышишь? Отзовись.
Молчание. Ещё сигнал. Потом шум — и голос, глухой, срывающийся:
— …—льга… что-то… слышим… Настя… снова… повторяется…
Связь прервалась. Она стиснула зубы. Пальцы сжались в кулаки. Сердце било тревогу.
Часовня была замком. Но кто-то уже вставил ключ. И, судя по голосу Виктора, замок треснул.
…
Тем временем в лесу, в нескольких километрах от той самой часовни, Денис стоял на коленях перед деревянной статуей. Она возвышалась посреди выжженного пятачка — не обугленная, а будто высеченная из золы. Женская фигура без лица. Только углубление вместо глаз и открытый рот — полый, тёмный, как колодец. Длинные руки, вытянутые вперёд, словно просящие.
— Варвара, — шептал Денис. — Прими. Покажи. Верни порядок.
Виктор стоял чуть позади. Настя и Валера не отходили от костра. Девушка выглядела усталой, словно каждое движение отнимало от неё не только силы, но и время. Валера держал её за руку, словно боялся, что, отпустив, найдёт рядом уже не Настю.
— Что он делает? — прошептал Валера.
— Мне бы тоже хотелось это знать, — ответил Виктор, следя за Денисом.
Тот поднялся, достав из рюкзака канистру. Плеснул содержимое на статую. По запаху — бензин.
— Ты с ума сошёл? — крикнул Виктор.
— Мы пробовали всё, — отрезал Денис. — Эти статуи — ключи. Или зеркала. И если это отражение, то надо его разбить.
Он поджёг ветку, бросил в подножие из мха и корней.
Пламя взметнулось быстро, охватив статую целиком. Загудело, будто огонь вдохнул.
И в ту же секунду всё вокруг замерло.
Костёр погас.
Деревья заскрипели. Нет — они задвигались. Виктор вытаращил глаза: стволы медленно сгибались, как если бы лес наклонялся. Тропа, по которой они пришли, исчезла — словно земля сомкнулась, как рана.
Смог поднялся вертикально. Сначала лёгкий, затем густой, чёрный, как чернила. Шёл не с земли — с неба. И в нём раздался крик.
— Помогите! — женский голос. Настя вскрикнула, прижалась к Валере.
— Это не я! — закричала она. — Это не я, я здесь!
Но голос был её. Чётко, как запись. Крик повторился. Потом — хрип. Потом тишина.
— Что ты натворил… — прошептал Виктор, подступая к Денису.
Тот молчал. Лицо было белым, как пепел. В глазах — ужас.
— Я… я только… — он не договорил. Из леса вышла фигура.
Высокая. В плаще. Без лица. Или с лицом — но чужим. Оно двигалось, как маска, плыло, как капли масла в воде.
Фигура встала на границе выжженного круга. Молчала.
— Кто это? — прошептал Валера.
— Не человек, — сказал Виктор.
Они стояли, замерев. Фигура не двигалась. Но казалось, она вот-вот скажет что-то. Или уже говорит — и они просто не могут услышать.
Настя закричала.
— Там! Она рядом! Она… поёт!
Её вырвало. Изо рта полилась чёрная жижа. Не кровь. Не грязь. Что-то… между. Как нефть. Как пепел, растворённый в воде.
— Валера! — она уцепилась за него. — Я не хочу быть ею! Не хочу!
Виктор сорвался с места, подхватил её. Денис закричал:
— Все назад! В лагерь!
Но лагерь исчез.
Путь назад закрыт.
Виктор поднял глаза. Лес сдвинулся. Тропы нет. Всё слилось. Всё стало кругом. А в центре — статуя. Уже не горящая. А стоящая. Снова.
И рот её был открыт шире. И в нём — звук.
Мелодия.
Как укачивание. Как зов.
Как песня, которую ты не знал, но теперь будешь петь.
Вечно.
Эпизод №8
Ольга сидела на полу архивной комнаты, разложив перед собой распечатанные снимки. На линолеуме валялись старые книги, страницы с наклеенными записями и выцветшими знаками, отпечатанными при слабом свете налобного фонаря. Она вдыхала пыль и плесень, но больше всего — страх, прячущийся между строк.
На одном из снимков — внутренняя стена часовни, снятая Виктором и переданная ей утром по спутниковому каналу, прежде чем он снова ушёл в лес. Угловатые символы, начертанные чем-то тёмным, повторялись в определённом ритме. Но среди них был один — резкий, чуждый, будто вырезанный из другой реальности. Он пульсировал даже на фото.
— Вот ты где, — прошептала Ольга, проведя пальцем по знаку.
Она открыла толстую папку — «Этнография. 1870–1905», выданную когда-то из музея в Черняховске. Листала, пока не нашла нужное — фотокопию старинной рукописи с изображением защитных знаков. И ещё — символ, вычёркнутый двумя крестами. Под ним приписка на старорусском: «Сим знакъ — не храни, но затвори. Гласъ не должен бытьъ явленъ».
Ольга ахнула. Символ на фото часовни совпадал.
Не защитный. Запретный.
Она схватила рацию, нажав на кнопку. Долго шипение, потом короткий сигнал — она была на связи.
— Виктор, ты меня слышишь? Отзовись.
Молчание. Ещё сигнал. Потом шум — и голос, глухой, срывающийся:
— …—льга… что-то… слышим… Настя… снова… повторяется…
Связь прервалась. Она стиснула зубы. Пальцы сжались в кулаки. Сердце било тревогу.
Часовня была замком. Но кто-то уже вставил ключ. И, судя по голосу Виктора, замок треснул.
…
Тем временем в лесу, в нескольких километрах от той самой часовни, Денис стоял на коленях перед деревянной статуей. Она возвышалась посреди выжженного пятачка — не обугленная, а будто высеченная из золы. Женская фигура без лица. Только углубление вместо глаз и открытый рот — полый, тёмный, как колодец. Длинные руки, вытянутые вперёд, словно просящие.
— Варвара, — шептал Денис. — Прими. Покажи. Верни порядок.
Виктор стоял чуть позади. Настя и Валера не отходили от костра. Девушка выглядела усталой, словно каждое движение отнимало от неё не только силы, но и время. Валера держал её за руку, словно боялся, что, отпустив, найдёт рядом уже не Настю.
— Что он делает? — прошептал Валера.
— Мне бы тоже хотелось это знать, — ответил Виктор, следя за Денисом.
Тот поднялся, достав из рюкзака канистру. Плеснул содержимое на статую. По запаху — бензин.
— Ты с ума сошёл? — крикнул Виктор.
— Мы пробовали всё, — отрезал Денис. — Эти статуи — ключи. Или зеркала. И если это отражение, то надо его разбить.
Он поджёг ветку, бросил в подножие из мха и корней.
Пламя взметнулось быстро, охватив статую целиком. Загудело, будто огонь вдохнул.
И в ту же секунду всё вокруг замерло.
Костёр погас.
Деревья заскрипели. Нет — они задвигались. Виктор вытаращил глаза: стволы медленно сгибались, как если бы лес наклонялся. Тропа, по которой они пришли, исчезла — словно земля сомкнулась, как рана.
Смог поднялся вертикально. Сначала лёгкий, затем густой, чёрный, как чернила. Шёл не с земли — с неба. И в нём раздался крик.
— Помогите! — женский голос. Настя вскрикнула, прижалась к Валере.
— Это не я! — закричала она. — Это не я, я здесь!
Но голос был её. Чётко, как запись. Крик повторился. Потом — хрип. Потом тишина.
— Что ты натворил… — прошептал Виктор, подступая к Денису.
Тот молчал. Лицо было белым, как пепел. В глазах — ужас.
— Я… я только… — он не договорил. Из леса вышла фигура.
Высокая. В плаще. Без лица. Или с лицом — но чужим. Оно двигалось, как маска, плыло, как капли масла в воде.
Фигура встала на границе выжженного круга. Молчала.
— Кто это? — прошептал Валера.
— Не человек, — сказал Виктор.
Они стояли, замерев. Фигура не двигалась. Но казалось, она вот-вот скажет что-то. Или уже говорит — и они просто не могут услышать.
Настя закричала.
— Там! Она рядом! Она… поёт!
Её вырвало. Изо рта полилась чёрная жижа. Не кровь. Не грязь. Что-то… между. Как нефть. Как пепел, растворённый в воде.
— Валера! — она уцепилась за него. — Я не хочу быть ею! Не хочу!
Виктор сорвался с места, подхватил её. Денис закричал:
— Все назад! В лагерь!
Но лагерь исчез.
Путь назад закрыт.
Виктор поднял глаза. Лес сдвинулся. Тропы нет. Всё слилось. Всё стало кругом. А в центре — статуя. Уже не горящая. А стоящая. Снова.
И рот её был открыт шире. И в нём — звук.
Мелодия.
Как укачивание. Как зов.
Как песня, которую ты не знал, но теперь будешь петь.
Вечно.
Эпизод №10
Запах гари и гнили ударил в нос, едва они вышли к поляне. Деревья здесь стояли плотно, ветви свисали вниз, словно хотели схватить за лицо. Все в этом месте выглядело неправильно — не потому, что оно было мёртвым, а потому, что оно пыталось быть живым. И делало это по-своему.
Сквозь дым и спутанный валежник они увидели Настю.
Она висела у дерева, словно подвешенная за руки, но верёвок не было. Только тонкие ветви, впившиеся в запястья, как пальцы. Её голова была запрокинута, волосы спутаны, а глаза… глаза были чёрными. Не потемневшими, не с запавшими веками. Полностью чёрными, без белков. Как два озера, отражающих ночь.
— Боже… — выдохнул Валера и бросился к ней, но Виктор перехватил его за плечо.
— Не подходи. Это не она.
— Ты с ума сошёл?! Она — там! — Валера вырывался, но Виктор держал крепко.
— Посмотри на неё. Это не Настя. Что-то внутри. Смотри, как она двигается. Она даже не дышит.
Фигура у дерева пошевелилась. Губы Насти приоткрылись. Изо рта послышалось бормотание.
Сначала — неразборчивое, как ветер в старом чердаке.
Потом — голос.
Но не её.
Голос принадлежал мужчине. Сухой, сиплый. С хрипотцой. Он звучал отрывисто, будто кто-то пытался говорить сквозь зашитый рот.
— Пожар… было… не спасти… она… пела… сожгли не ту…
Денис вытащил телефон, включил запись. Поднёс ближе.
— Что ты делаешь? — спросил Виктор.
— Это заклинание. Это может быть текст обряда. Мы не знаем, что Варвара делает с ней. Но если мы запишем, у нас будет шанс расшифровать. Надо знать, с чем имеем дело.
Настя начала повторять слова быстрее. Теперь голос звучал, как полифония — то женский, то детский, то старческий, прерываясь кашлем, шёпотом, смехом. Язык перешёл на старославянский. Даже не слова — корни слов, предголос. Челюсть её ходила вверх-вниз, будто кукольная.
— Она сейчас сломает себя, — выдохнул Виктор.
В этот момент Денис шагнул вперёд. Он хотел что-то сказать, но из-за спины Виктор увидел, как его ноздри начали кровоточить. Потом — глаза.
— Денис! Назад!
Поздно.
У Дениса пошёл кровавый пот. Из глаз выстрелили два тонких ручейка, красных, как вино. Он вскрикнул, схватился за лицо и отшатнулся, грохнувшись на землю.
Виктор подбежал. С лица Дениса текли потоки крови, заполняя уши, рот. Он стонал, всхлипывая. Слеп.
— Что ты видел? — спросил Виктор, сжимая его плечо.
— Она… в зеркале… — выдохнул тот. — Я… увидел… мать.
Настя тем временем замолчала. Глаза её остались чёрными, но дыхание вернулось. Тихое, прерывистое.
— Она ушла? — прошептал Валера.
— Нет, — ответил Виктор. — Она затаилась.
Он взглянул на Дениса — тот был в сознании, но потерян. Слепота была полной. Зрачки не двигались. Белки покрылись тонкой пеленой.
— Она показала ему то, что он хотел видеть, — сказал Виктор. — Вот её сила. Она подменяет не человека. Она подменяет правду.
Настю удалось снять. Ветви отступили сами, будто насытились. Виктор нёс её на руках. Валера помогал Денису идти. Они не разговаривали.
Лес молчал. Но в этом молчании звучала музыка. Её не слышали ушами. Она пульсировала под кожей, звенела в костях. Мелодия, которую ты знаешь с рождения. Мелодия, которую слышишь только перед смертью.
Настя открыла глаза.
Они были снова её.
— Где я? — прошептала она.
— С нами, — ответил Виктор.
— Он… он говорил моим голосом. Он сказал… он знал, как умер Алексей.
Виктор вздрогнул.
— Кто такой Алексей?
— Мой брат. Он погиб в пожаре в Красноярске. Я… была тогда с ним. Но вышла одна. Я думала, что спаслась…
Она закрыла глаза.
— Но он всё помнил. Он пел.
На границе леса Виктор на мгновение обернулся. За деревьями мелькнул силуэт — высокий, закутанный в плащ. Лица не было. Но он знал: это она. Варвара.
И голос, уже знакомый, прошептал в темени:
— Ты всё ещё ищешь правду. А я — помню её.
Сзади Денис стонал. Валера всхлипывал, держась за Настю.
И Виктор знал: это был не конец.
Это было середина песни.
И самый страшный куплет — ещё впереди.
Эпизод №11
Архив располагался в подвале бывшего сельсовета — бетонные стены, железная дверь с заржавевшим замком, лампа с желтым светом, которая гудела, как старая радиоприёмник. Здесь пахло сыростью, чернилами и тоской.
Виктор спустился по узкой лестнице следом за Ольгой. Он нёс в рюкзаке остатки снаряжения: диктофон, ноутбук, пленочный фотоаппарат, который случайно сработал в момент, когда Настя открыла глаза. Он ещё не смотрел пленку. Не решался.
— Садись, — сказала Ольга, указывая на жесткий металлический стул. — Я нашла то, что может всё объяснить. Или, по крайней мере, связать воедино.
Виктор бросил рюкзак, потянулся за бутылкой воды, но Ольга уже вытаскивала из картонной коробки старинный фолиант. Обложка — тиснёная, обугленная по краям. Бумага внутри пожелтела, но чернила держались: кроваво-красные знаки, написанные, судя по всему, вручную.
— Это исповедь. Или протокол. Или дневник. Точно никто не знает. Найдено в 1949 году в пещере, которую затопило после паводка. Тогда решили не поднимать шум — считали, что это реликвия, связанная с местным культом. Один из работников архива спрятал её. И теперь она у меня.
Она открыла книгу. На развороте — не слова, а символы. Знаки, те же самые, что Виктор видел на стенах часовни и на теле Насти.
— Это ритуал, — сказала Ольга. — Я сравнивала со схемами, найденными в материалах по обрядам изгнания. Наивные записи, конечно. Но между строк — правда. Это не защита. Это — затвор. Замок. Сдерживающее кольцо. Его можно закрыть, только если открыть полностью. То есть завершить цикл.
— О чём ты говоришь?
Она посмотрела ему в глаза.
— Варвару не изгнали. Её не уничтожили. Её... закрыли. Сдержали. Через ритуал, который провели после её казни. И это срабатывало. До поры. Но теперь круг разомкнулся. Кто-то… или что-то… снова вызвало её к жизни. И теперь она не просто присутствует. Она хочет говорить. Петь.
Виктор замер.
— Что за ритуал?
Ольга не сразу ответила. Её лицо потемнело.
— Он называется «Закрытие Голоса». По сути — реверсивный обряд. Он не выгоняет, а затыкает. Душа, призванная из тьмы, вновь погружается в молчание. Но, чтобы сработало, нужно принести жертву. Добровольную. Причём не просто человека. Носителя линии. Родственника. Того, кто связан с ней по крови. Или… по вине.
— Что ты имеешь в виду?
Ольга встала, отошла к стене. Сняла старую карту с гвоздей, под ней — старая фотография. Несколько женщин перед деревянным строением, в центре — высокая фигура в длинной накидке. У неё лицо стерто временем, но поза — как у Варвары, на старых гравюрах: гордо, надменно, с расправленными плечами.
— Это моя прабабка, — сказала Ольга. — Её звали Аграфена. Она была старостой в деревне и первой, кто подписал донос на Варвару. Та спасала детей от лихорадки, помогала роженицам, шептала над ранами. Но когда умер ребёнок чиновника — её обвинили в колдовстве. И бабка сдала её. Варвару схватили, пытали, а потом сожгли. Живьём. И тогда она поклялась вернуться. Не прокляла деревню — прокляла семью. Нашу. Каждое поколение.
Виктор молчал. В голове шумело.
— Ты хочешь сказать…
— Я последняя, — сказала она тихо. — Моя мать умерла в тридцать, бабка — сошла с ума. Я — пока держусь. Но я знала, что однажды придётся это закончить. Когда ты прислал снимки, когда Настя запела, когда деревья начали двигаться — я поняла: время пришло.
Виктор встал.
— Нет. Ты не обязана это делать. Мы найдём другой способ. Технический. Рациональный. Варвара — это образ. Сгусток коллективной вины. Символ.
— Символ не ломает сосуда в глазу. Символ не говорит голосом твоей умершей сестры.
Он замолчал.
— Тебе ведь она тоже говорила, да? — спросила Ольга. — Катя?
Он кивнул. Глаза сжались.
— Я слышал её ещё в детстве. До пожара. Я тогда потерялся в лесу. На пару часов. Нашли возле старого оврага. Я говорил, что со мной была Катя. Что она держала меня за руку. Но её тогда не было. Она погибла позже. А тогда… я слышал голос. Он был её. Но не её.
Ольга подошла к нему. Взяла за руку.
— Тогда всё логично. Ты — тоже связан. Не по крови. По вине.
— Я не виноват…
— Но ты так думаешь.
Он опустил голову.
— Что ты хочешь сделать?
— Есть место. Старая капище. Там, где сожгли Варвару. Его помечали как «Овраг 9». На старых картах он значится как «Точка молчания». Если мы проведём обряд там — всё может закончиться.
— А если нет?
— Тогда поёт не только лес. Поёт всё. И никто уже не отличит голос от тишины.
Она открыла ящик. Достала свернутый холст. Внутри — маленький кожаный мешочек с чёрным порошком.
— Прах. От костра. Остатки той самой ночи. Этого хватит.
— Когда?
— Сегодня. До заката. После — будет поздно. Тогда Варвара станет не зовом, а голосом. И она будет петь в каждом, кто носит вину.
…
Они шли молча. Лес сжался. Стволы стояли ближе, чем раньше. Смог стал вязким, в нём появлялись силуэты. Один раз Виктор увидел тень ребёнка. Он не обернулся. Только сжал в кармане амулет, который оставила Ольга. Железо было тёплым.
Овраг показался внезапно. Земля провалилась вниз, будто рот. По краям — обугленные корни, будто пальцы. На дне — круг из золы. Ольга встала в центр. Достала прах. Начала шептать.
Виктор стоял на краю. Сердце било, как молот.
И тогда Варвара пришла.
Она вышла из дыма. Не шла — скользила. Лицо — Катино. Голос — тоже.
— Витя… не отпускай…
Он закрыл глаза.
— Это не она, — сказал он. — Это не она.
Ольга бросила прах в огонь. Пламя вспыхнуло вверх.
— Я — закрываю голос, — крикнула она. — Закрываю виной. Закрываю кровью!
Варвара закричала. Голос стал стеклянным, рвущим уши.
Ольга шагнула в огонь.
Виктор бросился к ней — но её уже не было. Только пепел.
Солнце прорезало дым. Первый раз за недели.
Лес замер.
И где-то очень глубоко — наступила тишина. Полная. Без голоса.
Без Песни.
Но Виктор знал — она осталась. В нём. В пепле. В имени.
Варвара.
И пока кто-то помнит, она не уйдёт. Потому что Песня — это не звук.
Это память.
Эпизод №12
Серое утро встретило их затхлым вкусом пепла на губах. Солнце не взошло — его проглотила гудящая завеса дыма, тянувшаяся от кроны к кроне, как прокопчённый потолок нескончаемого подвала. Виктор открыл глаза и понял: ночь не закончилась, она просто сменила маску.
Ольга лежала рядом, полоса засохшей крови тянулась от виска к шее. Не пепел, не уголь — живая. Значит, то, что он видел у оврага, было лишь зрелищем, подставой Варвары: огонь вспыхнул, Ольга упала — но пламя оказалось без жара. Обман в чистом виде. Лес, оказывается, тоже умеет фокусы.
Денис сидел в нескольких шагах, спиной к костру, обхватив голову. Его глаза, выбеленные, как старые стеклянные шарики, смотрели в пустоту. Он шептал: — Мама… не уходи… я здесь…
Слепой сталкер, потерявший страх, был опаснее раненого волка.
Вчера Настя ещё дышала ровно. Сегодня её место пустовало: спальник распорот, тропа уводит в чащу. Ни крика, ни следа, лишь клочки ткани, липкие от чёрной росы. Виктору понадобилась минута, чтобы понять: девушка ушла сама или — что вероятнее — её забрали тихо, под звуки внутренней колыбельной.
Пахнуло ветром, и лес пошёл волнами. Зола взметнулась спиралями; из-под пепла выстрелили сухие листья, будто лес начинал сбрасывать кожу.
— Поднимается шторм, — прошептала Ольга, сев, держась за голову. — Пепельный. Он приходит, когда Варвара требует лиц.
Виктор протёр глаза ладонями, стирая сизые разводы.
— Значит, у нас два вопроса, — сказал он. — Где Настя и куда идёт Денис.
— Денис не с нами, — отозвалась Ольга. — Слепота не помешает ему видеть то, что слышит. Ему уже поют. Шторм поднялся за считаные секунды. Ветер хлестал, как стеклянной крошкой, пепел жёг кожу, лип к волосам, залеплял ресницы. Видимость упала до трёх-четырёх метров: всё дальше превращалось в измятый негатив. Лес шептал — то ли листья, то ли голоса. Иногда шёпот складывался в слова: «Сынок … домой», «Настенька … я здесь».
Денис уверенно, хоть и вслепую, шагал на юг-запад, зигзагами обходя корни. Словно у него встроен компас, ведущий к цели, недоступной зрячим. Виктор и Ольга держались за ним, как за случайным проводником. Пара минут — и шторм окончательно разорвал звук; оставались только хлёст ветра и собственное дыхание.
Виктор окликнул: — Денис! Стой! Мы потеряемся!
Сталкер не остановился. Губы двигались, будто он отвечал кому-то другому. Слепые зрачки подёрнулись слезой крови.
— Он слышит её, — сказала Ольга, перекрикивая ветер. — Слышит мать. Варвара взяла её голос.
— Ты уверена, что он не актёр? — Виктору пришлось наклониться к самому её уху. — Может, всё это часть обряда? Ты сама говорила: культ Варвары жив.
Ольга подняла ворох пепла ладонью, будто пробовала вес.
— Живы не все. Но кто-то продолжает кормить лес. Он не должен быть один из них, но я не ручаюсь.
Виктор посмотрел на силуэт Дениса. Тот вдруг замер, голову повернул вправо, будто там открылась дверь, которую видит только он. Резко свернул с тропы.
— Если он приведёт нас к Насте — риск оправдан, — сказал Виктор.
— Или к тем, кто её забрал, — парировала Ольга. Они спускались в котловину. Пепел здесь ложился клочьями, как дымящийся иней. У подножия ввалившейся скалы зиял тёмный провал — грот, наполовину заваленный камнями. Денис опустился на колени, будто чувствовал вход телом.
— Домой… — прошептал он. — Мам… я слышал… ты поёшь…
В ответ из грота потянуло сыростью, и пепел заклокотал, как вода на сковороде. Оттуда выплыло эхо, обманчиво нежное:
— Денечка…
Ольга напряглась. — Это не мать. Это канал.
— Канал?
— Голосовой. Так культ общается с живыми: вызывают боль, кормят виной. И шаг за шагом ведут в тьму.
Чернота внутри грота дышала: едва заметный ритм, как грудь спящего великана. Виктор включил налобный фонарик — луч упёрся в каменную стену, исполосованную нацарапанными знаками. Под слоем мха проглядывали свежие кровавые полосы: кто-то уже писал здесь этой ночью. Слова были те же, что и в фолианте; Виктор узнал острый штрих, уходящий в круг.
— Они обновляют печать, — прошептала Ольга. — Значит, ритуал идёт. Настя где-то внутри.
Денис пополз вглубь, пальцы ощупывали влажную землю.
— Если он провокатор, — Виктор схватил его за плечо, — то сейчас приведёт нас прямиком к гнезду. Если нет — мы его потеряем и ничего не найдём. Как решаем?
Ольга достала из рюкзака керосиновый фонарь. Щёлкнула зажигалкой. Пламя дрогнуло, словно испугалось.
— Тебя держит чувство вины, — сказала она. — Меня — кровь. Но если культ действительно здесь, мы вдвоём мало что сможем. Надо идти вслед. Другого шанса нет.
Виктор отпустил Дениса. Тот исчез в тьме, будто включился в невидимый эскалатор. Грот переходил в коридор, вырытый и укреплённый корнями. Привкус земли сильнее, чем у старой плесени: давний, первобытный. Стены светились слабым зелёным светом — фосфоресцирующий лишайник складывался в зловещие узоры. Каждые десять шагов — выжженный символ. Одни свежие, другие стёрты пальцами. Суммарный рисунок напоминал колючую погибель, клубок змей.
Вскоре коридор расширился в зал. Высота купола три-четыре метра, свод подпирали изогнутые корни, похожие на ребра. В центре — каменный бассейн с густой смолой, чёрной, как новолуние. Над бассейном на цепях висела… Настя.
Она была полуголая, тело исписано красно-охристыми символами. Глаза открыты, но взгляд стеклянный, как у куклы. Сквозь губы выходил ритмичный выдох — своеобразная рецитация, беззвучная, будто она читает текст во сне.
Денис стоял перед ней, раскинув руки. Ладони вверх. На груди его рубашка была разорвана, кожа испещрена свежими надрезами. Из разрезов струилась тонкая кровь и капала в бассейн со смолой. Смола шевелилась, принимала капли, будто ценила дар.
Виктор приник к стене, сердце застучало, как молоток по стеклу.
— Он — не жертва, — прошептала Ольга. — Он — проводник. Он кормит её кровью и песней.
— Часть культа…
— Их мало. Но одного хватает открыть ворота.
Денис заговорил громче. Голос его скакал, переливался интонациями разных людей: то молодой мужчина, то ребёнок, то старуха, то снова сталкер. Порой прорывался шёпот, напоминающий Виктору о сестре. Каждая новая фраза сопровождалась всплеском в смоле.
— Довольно, — Ольга сделала шаг. — Прекрати!
В зал ворвался ветер из ниоткуда, пепел хлестнул языком пламени. Керосиновый фонарь вспыхнул, отбрасывая огромные тени. В отблеске Виктор увидел ещё фигуры: три, пять, семь — люди в серых плащах, стоящие вдоль стен, лица скрыты капюшонами. Они не шевелились, только лёгкое покачивание выдавалось дыханием.
— Ты говорил правду, — пробормотал Виктор. — Культ жив.
Денис расправил плечи. Из слепых глаз текли потоки слёз, но голос звучал властно:
— Старый круг замкнётся новой кровью. Варвара проснётся в полночи дыма. Молчание станет песней. Мы — её хор.
— Ты предал нас, — выплюнула Ольга.
— Я спасу, — ответил Денис. — Когда мать зовёт, сын идёт.
Словно в подтверждение, из смолы поднялась рука — длинная, тонкая, как ветвь. Следом — вторая. Они тянулись к Насте. Девушка застонала, её грудь содрогнулась.
— Если она уйдёт в смолу, мы потеряем шанс, — сказала Ольга.
Виктор выхватил сигнальный пистолет — последний заряд ослепляющего магния. Прицелился в бассейн.
— Если подожгу смолу?
— Взорвётся. Но и цепи разорвёт.
— А Денис?
— Выбор неидеален, — ответила она. — Но, если ворота закроются, мы ещё успеем покончить с ритуалом по-другому.
Виктор глубоко вдохнул, оценивая расстояние. Пепел резал лёгкие, смола ворочалась, вытягивая третью руку. Он подумал о Кате: маленькая ладонь из прошлого, тёплая на секунду до пламени. Он прицелился ниже — в основание цепей, чтобы ударная волна швырнула девушку в сторону, а не в огонь.
— Настя, — прошептал он, — если слышишь, согни колени.
Кажется, она дрогнула. Или это игра света.
Он нажал спуск.
Вспышка ослепила зал. Магний взорвался белоснежным шаром, звук прогремел громом. Смола вспухла, как живая, цепи лопнули, отбрасывая Настю в сторону. Горячие сгустки запрыгали по полу, поджигая корни.
Капюшоны завопили. Чьи-то руки метнулись к Виктору. Он упал, катясь по земле, чувствуя, как горячая смола шипит под ладонями. Ольга бросилась к Насте, та лежала без сознания, но жива.
В пламени Денис стоял, объятый огнём, но не кричал. Слепые глаза сияли, кровь на груди кипела. Он раскрыл руки, будто обнимал небо, и прошептал:
— Мама… я иду…
Огненный столб обрушился, потолок зашёл хрустом. Виктор схватил Ольгу и Настю, потянул к выходу. Слепые культисты, охваченные паникой, разбегались, сталкивались друг с другом. Кто-то горел, кто-то бился в смоле. Зал рушился.
Коридор вспоминал о своих корнях, осыпался комьями земли. Толчки гнали их вперёд; пепел забивал глотки, ноги вязли в жидкой грязи из смолы и крови. Последний обвал закрыл проход, когда они вывалились наружу. Шторм злился, но лес молчал. Ветер раскачивал мёртвые кроны, но внутри шумел только собственный пульс. Виктор опустил Настю на землю, дал ей воды. Она открыла глаза — свои, живые, без чёрного зеркала.
— Где… Денис?
Виктор взглянул на вход, теперь плотно заваленный. — Там. Он сделал выбор.
Ольга зажала кровоточащий порез на плече. Лицо тусклое, но взгляд твёрдый.
— Культ не мёртв, — сказала она. — И Варвара всё ещё поёт. Но Денис запечатал проход своим телом. У нас появилось время подготовиться.
Пепел начал оседать. В просветах клубящегося неба мелькнул бледный диск солнца. Тишина была зыбкой — словно лёгкий вдох перед следующим куплетом.
Виктор поднялся.
— Если у нас правда есть время, нужно выяснить, сколько их осталось. Кто водит хоровод. И почему голос сыреет именно на моей вине.
Он посмотрел вглубь леса. Где-то там пылал ещё жаркий огонь, пожирающий последние осколки старых костров. Но он знал: песня не кончилась. Она только сменила тональность.
А лес слушал. И ждал следующего слова.
Эпизод №13
Промозглая тишина была плотной, как старая простыня, впитавшая десятилетия пепла и страха. Виктор шёл впереди, фонарь в руке колебался в такт дыханию. Ольга шла следом, ступая по камням, как по костям — легко, но точно, будто знала, где нельзя оступиться. Пепельный шторм остался позади, но его эхо всё ещё висело в лёгких. Даже смолистый воздух в этой части леса казался сгоревшим.
Они подошли к обрыву неожиданно — лес оборвался прямо в пустоту. Под ногами — камень, опалённый временем, треснувший, будто бы разошёлся, не выдержав того, что хранил. Между обломков зияла щель, заваленная ветками и гнилью, но свет фонаря выхватил контуры — узкий проход, ведущий вглубь земли. Вонь отсюда тянулась старинная, мертвая. Не просто гниение — память.
— Здесь, — произнесла Ольга. — Мы нашли то, чего боялись.
Виктор молча кивнул. Он не знал, чего именно боится, но нутром чувствовал: не тьмы. Тьма была понятной. Он боялся той прозрачной грани, за которой — знание. Того, что всё, что он считал галлюцинациями, — было лишь подготовкой.
Они спустились.
Первые десять метров коридор был низким, как труба. Дышать приходилось через зубы. Земля под ногами липла, на стенах — мокрые корни, похожие на жилы. Виктору казалось, что он внутри чего-то живого. Или мёртвого, но неравнодушного.
Примерно через двадцать шагов коридор расширился. И воздух изменился. Он стал вязким, сладковатым. Свет фонаря выхватил пространство — зал. Низкий потолок, изогнутый в арку. Камни, исписанные символами, часть которых Виктор узнал: они были на черепе, на теле Насти, на стенах часовни.
В центре — каменный постамент. На нём стоял сосуд.
Ольга подошла первая. Виктор не двигался — лишь смотрел, как она берёт фонарь обеими руками, наклоняется.
— Смола, — сказала она. — Не нефть. Не смола деревьев. Что-то… другое. Слишком густая. Она шевелится.
Виктор медленно подошёл. Внутри сосуда и правда колыхалась чёрная масса. Тёмная, с легкими радужными переливами. Как глаз, не моргающий, но смотрящий.
И она действительно дышала.
— Это сосуд? — спросил он. — Или... источник?
— Если судить по текстам, — Ольга говорила почти шёпотом, — это ядро. То, что собирало в себе всё проклятие. То, куда ушла Варвара, когда её голос «закрыли». Или, точнее, пытались.
— Ты хочешь сказать…
— Она не погибла. Её запечатали. И вот — она здесь.
Виктор смотрел, как тень от сосуда медленно ползёт по полу. В центре сосуда — пузырь. Он поднимался. Как будто кто-то вот-вот выдохнет.
— Она внутри? — прошептал он.
— Возможно. Или часть. Остальное — в лесу. В голосах. В нас.
Ольга положила ладонь на край сосуда. Смола не обожгла, не оттолкнула. Но пузырь поднялся ближе.
— Знаешь, что странно? — спросила она. — Мне не страшно.
— Мне — да, — отозвался Виктор.
И в этот момент он услышал.
Не громко. Не ушами. А глубоко — внутри грудной клетки. Как если бы сердце вдруг издало звук. Голос. Женский. Знакомый до боли.
— Витя…
Он отступил на шаг. Ольга обернулась.
— Ты слышишь?
— Катя.
Он сжал виски. Голос был чист, как колокольчик. Но неестественно ровный. Он знал, как Катя плакала, как смеялась, как злилась. А здесь — ни нотки настоящего. Только идеальный, вычищенный голос, как запись, повторяемая с умыслом.
— Это не она, — сказал он.
Ольга кивнула.
— Она берёт не образы. Она берёт суть. Что мы помним — то она и использует.
— Я был связан с этим раньше, — сказал Виктор. — До пожара. Я слышал голоса ещё в детстве. В этом лесу. Я потерялся. Мне было семь. Я слышал, как кто-то звал. Я думал, это Катя. Но она тогда была дома. А потом… потом я забыл. До этого лета.
Ольга молчала.
— У тебя был выбор, — наконец сказала она. — Ты вернулся. Кто-то — остался.
— Кто остался?
Она не ответила. Лишь взглянула в сторону сосуда. Смола зашевелилась. На поверхности появились пузыри. Появилась структура. Виктор вдруг понял: это не жидкость.
Это тело. Неоформленное. Плоть голоса.
— Что она хочет?
— Освобождения, — отозвалась Ольга. — Не просто вернуть плоть. Вернуть голос. Выйти из сосуда. Стать снова женщиной, матерью, ведьмой. Но не той, что была. Той, что накопила всё: вину, страх, шёпоты, память.
— Зачем?
Ольга прижала руку к груди.
— Чтобы мы пели её песню. Сами. Добровольно.
Смола начала вибрировать. И тогда Виктор услышал другое.
Голос Ольги.
Не здесь. Внутри сосуда. Тонкий, отчаянный:
— Не я… не я предала…
Он сделал шаг. Сосуд дернулся. Смола вскипела.
— Она взяла тебя, — прошептал он. — Она в тебе.
Ольга выпрямилась. Лицо — её. Но глаза… на миг стали другими. Чёрными. Как у Насти.
— Я… не хочу быть ею, — сказала она. — Но она знает, кто я. Кто я была. Кто должна была быть.
Виктор поднял руку. Пальцы дрожали.
— Борись. Это ещё не конец. Мы можем закрыть её. Навсегда.
— Только ценой. Жертва. — Ольга пошатнулась. — Ты читал. Без этого она останется. Или выйдет. Если кто-то предложит ей голос.
Смола шевельнулась. Виктор почувствовал: она ждёт.
— Я могу, — сказал он. — Я виновен. Я отпустил Катю. Я спасся, но она сгорела. Я её не удержал. Я помню.
— Тогда ты будешь следующим сосудом, — прошептала Ольга. — Ты станешь её голосом. Вечно.
Он молчал. Смотрел в смолу.
— Или мы оба. Вместе.
Она улыбнулась. Впервые — настоящей улыбкой.
— Это будет дуэт.
Он шагнул вперёд.
Смола поднялась.
Песня началась. Тихо. Сначала один голос. Потом — второй.
И лес замер, чтобы слушать.
Эпизод №14
Болото начиналось внезапно — без предупреждения, без плавного перехода. Земля под ногами просто переставала держать вес, проваливалась, тянула вниз. Валера ступил в жидкий мох, и ботинок утонул по щиколотку. Он выругался, выдернул ногу, оглянулся — за спиной не было никого.
Он был один.
Они должны были быть рядом — Виктор, Ольга, даже Денис со своей фанатичной слепотой. Но их не было. Только он, деревья, бесцветное небо и туман, сползающий с кромки кромешной тишины.
«Ты просто отстал», — подумал он. «Надо вернуться. Орать. Постучать палкой по дереву. Что угодно».
Но ноги не слушались. Мозг говорил «назад», а тело медленно шло вперёд — вглубь вязкой, дрожащей трясины. В уши словно вставили вату: звук исчез. Остался лишь глухой стук сердца. И голос.
Он пришёл, как щепотка соли на языке, — знакомый, детский, неуместный.
— Валерочка, ты опять босиком, а ведь простынешь.
Валера замер. Лёгкий звон в ушах превратился в писк.
— Мам? — выдохнул он.
Голос снова пришёл, будто из подвала с затопленным потолком.
— Ты где был? Я ведь ждала… У меня чайник вскипел. С ромашкой, как ты любишь.
Он застыл, дрожа всем телом. Под ногами — крошево мха, влага заползала в носки. Он не слышал голос матери с тех пор, как ей сделали трахеотомию. До смерти она шептала жестами, беззвучно, взглядом. Но сейчас её голос звучал молодо, звонко — как в детстве, когда она гладила его по волосам после школы.
— Это невозможно, — пробормотал он. — Ты умерла.
— Но я помню, — сказала она. — Я помню, как ты не пришёл в больницу в тот день. Как ты выбрал работу. Как ты выбрал свою Настю.
— Нет, — прохрипел он. — Я приходил. Только на следующий день…
— Уже поздно, — голос стал глубже. Женственнее. Более зрелым. — Как и сейчас.
Он побежал.
Мох хлюпал под ногами, одежда цеплялась за ветви, в лицо били капли, как слёзы из воздуха. Сумка болталась, налобный фонарь сорвался, и оставалось лишь тусклое серое свечение, пробивающееся сквозь туман. Путь назад исчез, как нарисованная мелом дорожка, смытая дождём.
Он запнулся, упал. Под ладонями — жижа. Гнилая, холодная. Он начал подниматься, и тут понял: у него нет палатки. Где-то на бегу он сбросил рюкзак. Карта была внутри. И рация.
— Настя… — прошептал он. — Где ты?.
И тогда он увидел её.
Фигура появилась на возвышении, между двух чёрных деревьев. Настя стояла неподвижно, руки по швам. Волосы спутаны, лицо затенено. Он бросился к ней.
— Настя! Боже, ты нашлась! — голос его трещал от отчаяния. — Ты слышишь меня?
Она молчала.
Он почти добежал, когда она подняла голову. Свет пробился сквозь туман. Её глаза… были пустыми. Не выжженными, не слепыми. А будто бы их вырезали. А на месте рта — тень. Она раскрыла губы, и Валера услышал себя.
Его голос. Его интонацию.
— Я не вернулся. Я её оставил. Я выбрал себя.
Он остановился. Дыхание сорвалось. Он отступил. Фигура шагнула за ним.
— Ты знал, что она уходит. Но испугался. Как сейчас.
— Нет, — Валера зашептал, отступая. — Это не ты. Это не она.
— Я — всё, что ты прятал. Я — голос твоей вины.
Она подошла ближе, и вдруг — без предупреждения — исчезла, как мираж в жаре.
Он стоял один. Тишина вновь обняла его, липкая, тёплая, ждущая. Он сел. Не потому что устал — потому что сдался. Он закрыл лицо руками. Лес был безвременен. Здесь не было дня, не было ночи. Только серое безмолвие, пульсирующее в висках.
Прошло десять минут. Или час. Или жизнь.
Он услышал пение.
Мелодия пришла из-под земли. Как будто корни пели. Она была едва слышна, но ясна. Мотив тянулся, как детская колыбельная. Простой напев — пять нот. Повтор. И снова. Он понял, что напевает вместе с ним.
Он встал. Снял куртку. Потом майку. Остался босым, полуголым. Болото под ногами холодило, как лужа крови. Он вытащил зажигалку. Поднёс к палатке.
Он не помнил, как её поставил. Не помнил, когда — но она стояла. Сухая. С его вещами. С фото Насти на боку — он приклеил её, когда они приехали.
Огонь вспыхнул моментально.
Он отступил, глядя, как ткань сгорает. Фото Насти закрутилась в пламени, глаза её смотрели на него до последнего. Потом — только зола.
Песня усилилась. Уже ближе. Уже в голове.
Он пошёл в болото.
Шаг. Второй. По грудь. Вода чёрная, густая. Но не сопротивлялась. Она его звала.
Последнее, что он услышал, — это собственный голос, поющий уже не песню.
Молитву.
— Прости… я хотел… просто выключить…
Вода сомкнулась. Лес замолчал.
И только зола кружилась в воздухе, как пепел сожжённой памяти.
Эпизод №15
Он проснулся оттого, что стало тихо. Неправильная, неестественная тишина. Даже собственное сердце казалось чужим — будто билось не в груди, а где-то рядом, в другом человеке.
Виктор приподнялся, опираясь на локти. Тело ломило. В голове гудело, как в старом телеэкране, поймавшем частоту между каналами. Мир рассыпался, пересобрался. Он сразу понял — он больше не в лесу. И не в лагере.
Он в часовне.
Она выглядела так же, как в ту ночь, когда они нашли череп. Но стены теперь были чистыми, будто кто-то смыл символы, выскоблил ножом, залил известью. Всё вычищено. И это было хуже.
Ольга сидела напротив него. У стены. Без плаща. В чёрной, старомодной рубашке. Руки в крови — чужой. Лицо уставшее. Под глазами — тени. Не тёмные, а как выжженные.
— Ты спал, — сказала она.
— Долго?
— Не знаю. Время здесь не ходит. Оно… кружит.
Он огляделся.
— Где Настя?
— Ушла.
— Сама?
Ольга кивнула.
— Я думаю, она поняла, что уже не голос. А эхо.
— Валера?.
— Исчез. Я нашла его ботинки. Они пели.
Виктор провёл рукой по лицу. Горячо. Кожа зудела, как после ожога.
— Всё готово? — спросил он. — То, ради чего мы шли?
Ольга отвернулась. Долго молчала. Потом достала из-под пола мешочек — тот самый, с пеплом. Раскрыла. Внутри не просто зола. Сухие травы. Обрывки ткани. И что-то ещё.
— Это последний элемент, — сказала она. — Голос, заключённый в землю. То, что осталось от Варвары. От её памяти.
— Ты хочешь сказать…
— Я — последняя носительница рода. Последняя, чья кровь связана с ней напрямую. Ты — последний, кто несёт в себе вину.
Он понял. Не нужно было объяснений.
— Жертва, — тихо произнёс он.
— Равновесие, — поправила она. — Я уже выбрала. Ещё тогда. Когда ты пришёл.
— Нет, — сказал он. — Я знал, что это моя дорога. Не ты поведёшь её до конца.
Ольга медленно встала. Подошла к нему. Улыбнулась — почти по-человечески.
— Ты готов?
Он кивнул.
— Только скажи: это сработает?
— Да, — ответила она. — Или мы просто будем последними, кто услышал песню.
Она подняла руки. Заговорила.
Язык — древний, тянущийся, будто выкопанный из-под слоёв век. Он не понимал слов, но чувствовал суть. Каждое было гвоздём в дверцу. Или ключом в замок.
Огонь вспыхнул по кругу. Маленькие чаши, наполненные маслом и травами, загорались одна за другой. В центре — чаша с пеплом.
Виктор шагнул туда. Встал в круг.
Ольга начала петь.
Это не была песня, которую он слышал в лесу. Это была другая — низкая, ритмичная, как шаги в пустоте. Она не звалa. Она закрывала. Песня-запор. Песня-печать.
Смола за стеной часовни — та, что стекала по ветвям, что копошилась в глубине грота — начала двигаться. Он это чувствовал кожей. Она проснулась. Но теперь — не снаружи. А внутри него.
Он закрыл глаза. Услышал шёпот.
Катя.
— Витя…
Он улыбнулся.
— Нет, — сказал он. — Ты не она.
И тогда всё завертелось.
Пламя стало языками, воздух — свинцом. Земля пошла кругами, как вода в баке. Он слышал, как смола рвётся наружу. Как Варвара кричит. Не голосом — ветром. Ольга стояла в центре шторма, её волосы обвились воронкой, платье трепетало, как знамя.
И он вдруг понял: она поёт теперь не одна.
Он — тоже.
Неосознанно, тихо, с самого начала.
Слова не его. Мелодия — не та. Но смысл — верный.
Закрыть. Зашить. Замолчать.
Последний гул выстрелил из центра круга. Пол вспухнул, раскрылся, будто гортань. Огонь взмыл к потолку. Свет погас. Всё пропало.
…
Когда Виктор открыл глаза, было утро.
Солнце вставало над лесом.
Птицы пели.
Он сидел на камне. Рядом — разрушенная часовня. От неё остались только пепел и щепки. Амулет на груди — расплавился. Рука болела. Но он был жив.
Ольга лежала на спине. Улыбалась. Мёртвая. Но спокойная. В глазах — покой. На губах — молчание.
И тишина.
Та, которую он ждал всю жизнь.
Никакой песни. Только ветер. Только лес.
Свободный.
Он встал. Отошёл на пару шагов. Глубоко вдохнул.
— Всё, — прошептал он. — Теперь — всё.
И лес согласился.
Эпизод №16
Утро в деревне началось со звонка.
Тот самый скрипучий телефон, висящий на стене в здании бывшего сельсовета, взвыл одиноким металлическим голосом, от которого у сторожа Егорыча вздрогнули руки. Он поднял трубку — и впервые за всю свою жизнь пожалел об этом.
Голос на том конце был мужской. Чёткий, но без интонации. Говорил, как будто читал заранее написанное:
— Отряд Мельникова завершил маршрут. Один выживший. Передача данных через два часа. Пункт сбора — старый фельдшерский пункт. Вас зовут Виктор Мельников. Подтвердите готовность.
Егорыч пробормотал что-то утвердительное, даже не понимая, что именно. Трубка щёлкнула. Пауза. Потом — гудки.
В полдень в деревню въехал чёрный «уазик». Пыльный, разбитый, с вмятинами на левом борту и кровью на заднем бампере. За рулём — Виктор. Один.
Местные не вышли. Они давно знали: когда лес кого-то отпускает — лучше не спрашивать зачем. Или почему.
Виктор остановил машину у старого клуба, вышел. Босой, лицо обветрено, глаза глубоко утоплены. Его тело двигалось, но казалось, что оно — не его. В руке — замотанный в мешковину тубус. Он не выпускал его даже тогда, когда Егорыч подошёл и молча протянул термос с горячим чаем.
— Где Ольга? — спросил старик.
— Пела, — отозвался Виктор. — Потом стихла.
— Это конец?
— Нет, — сказал он. — Но тишина… есть. Впервые.
Он провёл остаток дня в тени старого склада. Сидел на корточках, курил папиросы, которые Егорыч нашёл в ящике 1987 года. Курил, как солдат после боя — не для удовольствия, а чтобы не забыть, как это чувствуется — быть живым.
К вечеру он вошёл в архив. Тот самый подвал, где Ольга хранила запрещённые материалы, пыльные папки, забытые документы.
Он аккуратно поставил тубус на стол. Размотал мешковину. Достал изнутри тот самый сосуд — теперь высохший, потрескавшийся, будто смола внутри окончательно окаменела.
Он поставил его в центр стола, вздохнул.
— Всё, что было — стало тенью, — произнёс он. — А ты — осталась.
Он записал на бумаге:
ОБЪЕКТ 42. ЗАПЕЧАТАН. НЕ РАСПАКОВЫВАТЬ. ГОЛОС УТРАЧЕН. ПЕСНЯ — В НАС.
Приклеил записку к сосуду. Затем достал старый диктофон.
— Журнал исследователя. Заключительный. Мельников В.А. Отряд расформирован. Потери: Денис Груздев — погиб при выполнении ритуала. Настя Гордеева — пропала, вероятно, погибла. Валерий Сергеев — тело не найдено. Ольга Краско — погибла при обряде окончательного запечатывания. Считаю миссию завершённой. Лес… затих.
Он сделал паузу. Потом добавил:
— Но всё, что поёт, может однажды вновь заговорить.
Он выключил диктофон, сел у стены. Закрыл глаза.
И в темноте подвала он впервые за всё это время не услышал ни единого шороха.
Ни тени голоса.
Только — себя.
И понял: пока ты слышишь тишину — ты жив.
А песня Варвары — это то, что начинается, когда ты забываешь, кто ты. Когда вина становится громче тебя.
Он заснул сидя.
А лес — молчал. Но это было не равнодушие.
Это была благодарность.