Дети моего мужчины меня не приняли, а мне не хватило сил и терпения это исправить

Я встретила его на рассвете, в парке, где туман цеплялся за землю, как ребёнок за подол матери. Он стоял с термосом в руках, глаза — два озера, в которых утонуло всё, что я знала о любви. «Двое детей», — сказал он на третьем свидании, и я подумала тогда, что их можно полюбить, если они — часть его.

Мы съехались через полгода. В первый вечер девочка, восьми лет, с косичками цвета воронова крыла, поставила на стол фотографию в чёрной рамке. «Мама всегда готовила оладьи по воскресеньям», — сказала она, глядя сквозь меня. Мальчик, на два года младше, разбил мою любимую чашку, привезенную с собой. «Нечаянно», — пробормотал он, а я заметила, как он улыбнулся.

Ночью я шептала любимому: «Давай купим большую кровать, чтобы всем хватало места». Он целовал мои ладони, благодарный, слепой. Но дети не спали. Они приходили каждый раз, как только темнота накрывала дом: то кошмар, то жажда, то «пап, а почему звёзды падают?». Я лежала, притворяясь спящей, и слушала, как его дыхание смешивается с их шёпотом.

Попытки стать своей напоминали попытки вписать новую строку в старую песню. Я испекла оладьи — девочка отодвинула тарелку: «Мама клала больше ванили». Мальчик, когда я помогала с уроками, зачёркивал мои подсказки красным карандашом: «Папа объясняет по-другому».

Однажды мальчик заболел, температура за 39. Я сидела у его кровати, меняя холодные компрессы, а он, в бреду, звал маму. Не её имя — просто «мама», слогами, похожими на всхлипы. Когда кризис миновал, он уткнулся носом в мою кофту: «Вы пахнете лекарствами. Мама пахла яблоками». В тот момент я поняла: даже мои запахи здесь — ошибка.

Мы говорили с ним ночью, когда дети уснули. «Давай попробуем семейного психолога», — предложила я, но он отвёл глаза. «Им нужно время. Ты же понимаешь...» Да, понимала. Понимала, что его «время» пахнет школьными утренниками и прогулками на кладбище по воскресеньям. Понимала, что в этом хрупком мире из лекарств, родительских чатов и детских обид у меня нет партии.

Уезжала днём, пока они были в школе. Оставила письмо на холодильнике, под магнитом. «Прости. Я не умею быть призраком», — написала. В такси смотрела в зеркало: женщина, которая даже не успела стать мачехой.

Иногда вижу их во сне. Он — на пороге, с руками, опущенными вдоль швов. Дети стоят сзади, держась за его пояс. Никто не плачет. Они просто ждут, когда я закрою дверь, чтобы вернуться к своим ролям: отец, сирота, сирота, тень.

Любовь — это не только про «вместе». Иногда это про «вместо». Но я не научилась жить в чужих скобках, дышать воздухом, который должен был достаться другой. Возможно, если бы у нас была вечность... Но дети растут быстро. А я не хотела, чтобы они выросли, учась ненавидеть меня.