Сквозняк хлопнул дверь. Бар затаил дыхание. Вошёл он. Мечел. Весь в заломах. В голосе — гравий. В графике — боль. Сел к стойке. Словно домой вернулся. — Бармен… Плесни чё-нить крепкое. Чтоб не жгло — а паяло. Как та свеча с утра, помнишь? Я ведь тогда летел — шортистов выносил с хрустом… А потом… ну ты знаешь. Бармен молча наливает. В этом баре слова стоят дороже комиссий. — Был у меня один день, — продолжает Мечел, глядя в пустоту, — когда я думал: всё, восстановился. Стоял, как труба на морозе — крепко, уверенно. И даже лонгистов видел… Верили в меня, представляешь? Но потом пришли они. Маржинколлы. Молчаливые, как судебные приставы. Один зашёл с плеча, другой — через объем. И вынесли меня. Не сразу — с уважением, как старика с фронта. Но вынесли. Он делает глоток. Бармен полирует стакан — и слушает дальше. — Был случай в 2021-м. Меня разогнали на 100 с лишним. А потом… Как началась распродажа, я сам себя не узнал. На каждом откате — как будто в бок получал. На каждой попытке вернуть