Я сам до конца не понял, что именно мы тогда нашли. И, наверное, до сих пор не понимаю. Я сразу понял, что сделал ошибку, как только откинул крышку саркофага. Там не было мумии. Или… было нечто, что ею не должно было быть. Глаза — почти на всё лицо. Веки — двойные. А кожа — будто не высохла. Я не знал, куда смотреть, и никто из нас не пошевелился. Мы просто стояли и молчали. А потом за нами приехали. В ту же ночь. Без предупреждения.
Был октябрь. Жара стояла такая, что металл плавился в руках. Мы работали с французской командой, но официально это была египетская миссия — они всегда так делают, иначе доступ к раскопкам не получить. Я тогда был простым техником. Подавал инструменты, чистил камень, записывал, что находили. Ни фамилии моей в отчетах, ни фотографии. Я числился в ведомости просто как помощник.
Тот день был с самого утра странным. Я проснулся, и кто-то постучал по палатке. Не ветер. Не птица. Словно пальцем — тук-тук, дважды. Никого. Песок. Следов нет.
Мы копали старую усыпальницу, безымянную. Там не было ни картушей, ни надписей, ничего. Как будто кто-то хотел, чтобы её не нашли. Или наоборот — чтобы не трогали. Каменная плита перекрытия была тяжелее обычного. Не столько по весу, сколько по давлению. Такое чувство, что воздух вокруг неё был другим. Глуше. Вязкий какой-то.
Саркофаг внутри оказался запечатан странным образом — не смолой, не гипсом. А чем-то, что выглядело как металл, но на ощупь был мягким, как воск. Профессор Виллар велел вскрыть его в тот же день. Я, дурак, согласился помочь.
Когда мы отодвинули крышку, я первым делом подумал — это ошибка. Что это не мумия. Что кто-то вложил туда чучело или игрушку. Но запах... Запах был настоящий. Такой, как бывает только в старых могильниках: острый, едкий, кислый и в то же время сладковатый, как испорченные яблоки. Я чуть не вырвал прямо там.
Существо внутри... Оно не было человеком. Или если было — то не таким, как мы. Оно было ростом с меня, а я под два метра. Глаза — огромные, поллица. Веки двойные. Думал, это пленка или повреждение, но нет. Это были настоящие, плотные складки, как у ящериц. Носа не было, только тонкая выемка. Рта тоже — просто щель, ровная, будто нарисованная. Ни ушей, ни бровей. Кожа тёмно-серая, будто пепел, но блестела. Как после лака. И ещё — она не пересохла. Ни трещин, ни стянутостей. Как будто... как будто она умерла недавно. Хотя саркофагу четыре тысячи лет.
Профессор не сказал ни слова. Только махнул рукой, и я начал записывать: «экземпляр 1, антропоморфное тело, признаки мумификации отсутствуют, внешние ткани целы». А сам не мог оторвать взгляд. Это было... невыносимо странно. Всё внутри говорило: закрой. Быстро. Закрой и уходи.
Но мы открыли ещё два. И там было то же. Одно существо было одето в нечто вроде туники, усыпанной круглыми, отполированными до зеркального блеска дисками. Металл — незнакомый. Ни медь, ни золото. Магнит не берет. Диски отражали свет так, будто в них были глубины. Второе существо носило браслеты с рисунками, похожими на карты. Карты чего — не знаем. Профессор сказал: «звёздные диаграммы». Кто-то из группы хмыкнул. Но потом замолчал. У всех было какое-то общее ощущение — будто мы не должны это видеть.
На следующий день нас не пустили к раскопкам.
Профессору позвонили. Потом приехала военная машина. Без номеров. Люди в форме, не египтяне. На английском, с акцентом. Нас собрали, сказали подписать бумаги. Я не читал. Мне велели — подписывай. Я подписал.
Ночью мы слышали, как по раскопу работали другие. Без света. Только красные фонари. Они выносили ящики. Четыре штуки. Один большой, три поменьше. Потом всё. Следы засыпали. С утра вход уже был замурован. Как будто ничего не было.
Профессор наутро улетел. Он ничего не объяснил. Только сказал мне: «забудь». Я уехал в Каир. Через неделю меня вычеркнули из списка участников. А через месяц мой пропуск в зону был аннулирован.
С тех пор я больше не работал на раскопках.
Я пытался найти записи. Хоть что-то. В архивах ни слова. Фото нет. Научных публикаций — тишина. Виллар исчез. Его имя упоминается последний раз в журнале 1996 года. Потом ничего. Коллеги говорят — уехал в Бразилию. Или в Канаду. Но никто не уверен.
Я рассказывал эту историю только один раз — в баре, в Луксоре, через пять лет. Человеку, который представился переводчиком. Он молча выслушал, а потом сказал: «а вы уверены, что вам это не приснилось?» Я ушёл. И больше не говорил. До сегодня.
Некоторые скажут — бред. Переутомление. Солнце. Галлюцинации. Я бы сам подумал так. Но один предмет у меня остался. Я не должен был его брать, но… я не удержался. Небольшая пластина. Металлическая. На ней гравировка — не арабская, не латинская, не китайская. Ни один язык. Знаки будто плывут. Их невозможно зафиксировать. Глядя на неё, кажется, что она вот-вот изменится.
Я показал пластину профессору в Александрийском университете. Он посмотрел и сказал: «если вы думаете, что это подделка — то она лучшая из тех, что я видел». Он предложил купить. Я отказался.
Теперь она у меня дома. В шкафу. Я не показываю её никому. Иногда она чуть нагревается. Без причины. Я не знаю, что это значит.
Я не знаю, что именно мы тогда нашли. Может, древнюю цивилизацию. Может, нечто ещё. Но уверен: то, что мы вскрыли — было не для нас.
Я всё ещё думаю, что зря открыл тот саркофаг.