До одного недавнего утра я, честно говоря, считал себя практически неуязвимым в гастрономическом смысле. Студенческие годы закалили меня куда лучше армии. Мой желудок переживал сосиски, купленные в палатке у метро, доширак, разогретый на кипятильнике в кружке, и даже пирожки с вокзала, начинка которых оставалась загадкой вплоть до последнего укуса.
Когда я ехал в том поезде — фирменном, двухзначном, «с историей», как сказано в рекламных проспектах РЖ*, — мне казалось, что я еду не в вагоне, а в музее советской мысли. Купе выглядело бодро, с намёком на лоск: светильники под бронзу, ковролин, который пережил, вероятно, несколько олимпиад, и зашторенное окно, за которым медленно текла Россия.
Купе я взял с завтраком. Вдохновлённо. Из тех редких порывов, когда чувствуешь себя взрослым. Билет я покупал заранее, даже выбирал место по Солнцу, чтобы утром оно светило именно с нужной стороны. Настроение было бодро-цивилизованное. Ну а что? Поезд, купе, завтрак — не жизнь, а реклама.
Поначалу всё шло как по маслу. Проводница улыбнулась тактично, даже слишком. Вручив постель и влажную салфетку, прошептала: «У нас теперь кофе из кофемашины». Я просиял.
Утром постучалась снова. В руках — поднос с блинами. Плотная пластмассовая упаковка, в которой, как мне показалось, блины сдерживались силой воли. Они уже потеряли всякое представление о круглом, и скорее напоминали некую жёлто-серую фрагментарную субстанцию.
Но я решил не паниковать. Дал шанс. Разогрел. Надорвал край. И в этот момент мою решимость начало подтачивать ощущение старого утюга. Пахло как-то... технически. На вкус — как будто съел фрагмент подошвы в меру ношеного ботинка.
Блины остались недоеденными. Я отвёл им место на подоконнике. Пусть наслаждаются пейзажем. Мы с ними расстались без взаимных претензий.
На обратном пути я всё же решил добить программу питания. Предложили омлет. Интонация у проводницы была такая, будто речь шла о десерте в ресторане: «Сегодня у нас омлет...»
Омлет приехал в пластиковой коробке. Сначала ничего не вызывало подозрений. Но рядом на подносе стояли ещё две упаковки. У одной этикетка была криво наклеена — она как бы намекала: «Смотри сюда, будет интересно». Я потянул за край. И тут же пожалел.
Под ней — другая этикетка. С датой. Ровно двадцать дней назад.
То есть, строго говоря, это был не завтрак. Это был биологический архив. Артефакт. Кандидат в антисептическую лабораторию. Я не знал, бояться ли, смеяться или просто выйти на следующей станции.
Я позвал проводницу.
— Посмотрите, — говорю, — у вас омлет... как бы сказать... ретроспективный.
— Ничего страшного! — засуетилась она. — Просто этикетка с другой упаковки прилипла.
— Но дата под ней...
— Да всё нормально! У нас так иногда бывает. Главное, чтобы вы разогрели, там же всё стерильно!
Она тут же выхватила коробку из рук и, кажется, спрятала её за спину. Я стоял, смотрел, как исчезает мой завтрак, и вдруг почувствовал: не голод. Обиду.
В этот момент я понял, что попал в метафору. Эталонный эпизод всей отечественной сервисной школы. Тут тебе и переклеенная этикетка, и объяснение, которое само нуждается в объяснении, и человек, который ничего не решает, но вынужден оправдываться.
Я отказался от омлета. Вернулся в купе, достал из рюкзака яблоко, заветренный батончик «Юбилейное» и начал завтракать по-спартански. Через окно текла Россия: поля, просёлки, электрички, коровы.
Позже проводница ещё раз заглянула и предложила купить открытку — «осталась всего одна». Я отказался. Не из вредности, а потому что не хотел, чтобы мой омлет в будущем получил какой-то дополнительный смысл, рамку, подпись и клеймо почты России.
С тех пор я езжу в поездах с термосом и варёными яйцами. Это не еда — это доверие к жизни.