Он не казался хищником. Не унижал, не кричал, не давил. Он - страдал. Рассказывал о детстве. Про отца, который унижал и поднимал руку. Про мать, которая была в своем мире от боли и безысходности, не вела дом и не занималась детьми. Про его женщин, которые не ценили, изменяли, разбивали сердце. Он говорил об этом спокойно. Без истерики. И это подкупало. В его голосе не было обвинения, в его глазах - боль. Та, настоящая. Не театральная. Хотелось дуть на раны. Хотелось быть той, кто не причинит. Казалось, что такой чувствительный человек точно знает, что такое чужая боль. Что он поймет. Удержит. Услышит. Но с течением времени стало ясно: его чувствительность распространялась только на самого себя. Когда болело у него - все вокруг должны были плакать вместе с ним. Утешать. Поддерживать. Дышать по инструкции, лишь бы его не задеть. Когда болело у меня - опускалась глухая броня. Недовольство. Усталость. Раздражение. "Опять ты только о себе". "Не накручивай". "Мне и так тяжело, еще и