Она сказала это с таким видом, как будто говорит очевидное:
— Он просто манипулирует. Привык, что ты сразу подбегаешь. Надо дать ему проплакаться.
Я замерла. Ребёнку было четыре месяца. Он не умел держать погремушку дольше трёх секунд. Но, по её мнению, уже знал, как выстроить стратегию психологического давления на взрослого.
— Мам, он не манипулирует. Он просит. Он по-другому не умеет.
— Ой, начинается… Сейчас ты его к рукам приучишь, потом к вашей кровати, потом вообще из дома не выгонишь. Мы вас как растили? В комнате один. На балкон в коляске выставлю и бегу в магазин. И ничего. Крепче были.
Я молчала. Потому что знала: спорить бесполезно. Потому что каждый раз, когда я объясняла — она слышала упрёк. Когда я просила — слышала критику. И когда я защищала ребёнка — считала, что я атакую её.
— Он же орёт просто так. Проверяет, подойдёшь или нет. А ты — бежишь. Вот и вырастет — манипулятор.
Я хотела ответить. Сказать, что орёт — это сигнал. Что бежишь — это нормально. Что грудничок не может притворяться. Но не сказала. Потому что в этот момент малыш закряхтел. Заплакал. Просто потому что проснулся и почувствовал, что меня нет рядом.
Я взяла его на руки. Она закатила глаза:
— Всё. Проиграла.
Я прижала его к себе. Он затих почти сразу.
— А я не в игре, — сказала я. — Я — мама. А он — не противник. И не манипулятор. Он — ребёнок.
Она ушла в другую комнату. Молча.
Сынок уснул на плече. Я сидела и гладила его по спине. Тихо. Ритмично. В комнате было темно, только ночник.
Потом услышала шаги. Свекровь подошла к двери. Посмотрела. Шепнула:
— Спит?
— Да.
— На руках?
— На руках.
Она постояла. Хотела что-то сказать. Не сказала. Ушла.
С утра сварила кашу и сказала:
— Может, я и перегнула. Но просто боюсь за вас. За него. За тебя. Чтобы сил хватило.
Я кивнула.
Потому что бабушка не враг. Просто её учили, что любовь — это не обнимать, а “приучать к самостоятельности с пелёнок”.
А я учусь по-другому. Без страха. Без отстранения. Как считаю правильным.
И если это — “проигрыш”, то я с радостью проигрываю каждую ночь. Пока он не вырастет. И не станет звать меня не плачем, а словами.
Что думаете, кто из нас прав?