Любите ли вы ездить по лесу ночью?
Я тоже когда-то любил. Но теперь меня туда за сто баксов не заманишь. То, что я видел, хватит мне на всю оставшуюся жизнь, хватит, чтобы объезжать лесные дороги, стоит только стемнеть, или же гнать изо всех сил, пока солнце ещё не укатилось за зубчатую линию горизонта, а небо ещё окрашено в яркие пурпурные тона.
Дело было летом, когда я возвращался от родителей с дачи. Я не торопился, потому что работал я из дому, и мне не нужно было торопиться к определённому времени, чтобы встать. Я мог себе позволить немного расслабиться и получить удовольствия от свежего ночного ветра, льющегося в салон мой старенькой Нивы сквозь открытое окно.
Внезапно, что-то хлопнуло, машину повело, и я едва справился с управлением, остановившись.
Как оказалось, я пробил колесо. Матюгнувшись с досады, я полез за домкратом и запаской.
Вокруг не было ни души. Даже машины почти не ехали по шоссе. Это было странно, потому что обычно в это время народу много едет. Ну да мне и лучше. Темнота была густой, было новолуние, поэтому подсвечивать мне приходилось налобным фонарём.
Открыл я, значит, багажник, убрал вещи, стал вытаскивать запасное колесо, как вдруг, почувствовал, что что-то не то. Я сначала не сообразил, что именно, а потом до меня дошло, что я так чувствую, будто на меня кто-то смотрит. Сначала я гнал от себя это чувство, а потом понял, что нет, не получается, оно не исчезает.
Я начал озираться по сторонам. Но вокруг была лишь тьма и тишина. Надо мной, точно копья стражей, высились островерхие ели, а луч фонаря выхватывал тёмные шершавые стволы и тонкие ветви подлеска.
Я подкатил колесо к нужному месту, подставил под днище машины домкрат, и начал её приподнимать. Именно в этот момент, я услышал треск ветвей, странный скрежет.
Я вздрогнул, обернулся. Ничего. Только, вот, сердце пустилось в бешеный галоп, а по коже побежали мурашки. Меня начало мелко трясти, стало как-то очень холодно. Я помотал головой, надеясь отогнать от себя странное, паршивое и липкое как смола чувство, но получалось, откровенно говоря, плохо. Я судорожно постарался ускорить работу, начал развинчивать попорченное колесо, как вдруг, скрежет и треск повторился. На этот раз ближе. Меня заколотило. Где-то вглубине черепной коробки встрепенулась и затрепыхалась раненой птицей паника. Руки переставали слушаться. Я два раза уронил инструмент, потому что я чувствовал, что там, за моей спиной, в темноте, среди деревьев, что-то есть. И это что-то приближается. Я не знаю, было ли это на самом деле, или мне померещилось, но я, скорее, почувствовал мягкие шаги. Как соприкасаются с землёй копыта чего-то огромного. Чего-то, что направляется прямо ко мне.
Я был на грани паники. Старое колесо грохнулось на песок обочины. Новое... За синой затрещали сучья, и я услышал что-то, что напоминало скрипучий, хриплый рык, нечто среднее между скрежетом дерева и рычанием голодного зверя.
Я не выдержал, паника и ужас взорвались во мне, подхватили вихрем безумия, и я побежал. Побежал так, как никогда не бегал раньше, срывая сухожилия, выблёвывая лёгкие.
Я бежал, а рядом, в темноте двигалось нечто. Огромное, словно трёхэтажный дом, напоминающее оживший лес, переплетённые костлявые деревья, живую тьму, которая впитала в себя все ужасы и страхи человека, и оно играло со мной. Я знал, чувствовал, что стоит ему захотеть, оно без труда схватит меня, обовьёт тонкими могучими ветвями, даст подножку корнями, взрывшимися из земли, и моя слабая плоть будет без труда разорвана, а кости переломаны. Буду ли я жив, когда лес начнёт меня пожирать?
От этих мыслей я бежал ещё быстрее, молясь, чтобы сила движения и инерция не сыграли со мной злую шутку, чтобы я не оступился, не подвернул ногу, не споткнулся.
Прямо перед собой, я увидел деревню. Горели редкие фонари. Кряжистые старые домики окутывала тьма. Лёгкие горели. Воздух разрывал мне грудь. Я не мог даже кричать, чтобы позвать на помощь.
Впереди вознеслась огромная тень строения. Сверкнул металл. Крест! Это была церковь! Инстинктивно я рванул туда. Ноги подкашивались, я едва не падал. Чудом я прыгнул, разрывая вкровь руки, уцепился за ограду и перемахнул внутрь церковного двора. Я упал. Удар о землю выбил воздух из лёгких. Тело чудовищно болело, я захлёбывался воздухом.
Хрипя, я пополз к строению храма, как ребёнок ползёт к матери. Перевернулся на спину и посмотрел туда, за ограду.
Я подумал, я сойду с ума! Или уже сошёл. Там, за оградой, в неестественно клубящейся тьме и тумане, я увидел... Это была огромная тварь, напоминающая переплетение ветвей и тьмы. Оно напоминало кентавра с телом огромного лося, или оленя, и торсом тощего человека. Руки, огромные и тощие свисали почти до земли, оканчивались длинными острыми пальцами, напоминающими узловатые корни или ветви. Всё это венчала голова - переплетение ветвей, безликая, венчанная причудливой древесной короной. Тварь гарцевала у ограды, скользя словно ветер, или туман, совершая по-кошачьи грациозные прыжки. Оно билось своими огромными руками в невидимую ограду, явно раздосадованное тем, что не может войти на священную землю.
Я почувствовал, как что-то, или кто-то схватил меня за плечо. Я заорал.
Оказалось, это был сторож, старый человек, типичный сельский житель, кряжистый и надёжный, в тёплой куртке и кепке.
- Тише, тише, парень, - успокоил он меня. - Тут тебя никто не тронет и в обиду не даст.
Он глянул на монстра, беснующегося за оградой.
- Пойдём. Переночуешь у меня. Нечего по ночам по улице шляться.
Старик, звали его Егорыч, напоил меня чаем с пряниками. И заодно рассказал, что за ужас тут творится. Он рассказал, что раз в двадцать лет, просыпается нечто, что живёт в глубине местного леса. Это кто-то вроде хозяина и защитника этой земли. Защитника, который не любит никого чужого. И не любит, когда нарушают старые порядки. Егорыч рассказал, как тут пытались проложить новую трассу, но рабочие исчезали. Просто бесследно пропадали. Пытались как-то всё исправить, подключить милицию, да без толку. В какой-то момент, приехали очень серьёзные люди, кажется, даже откуда-то совсем сверху, и после этого всё как-то замялось. Бор, который местные зовут Хозяйским Бором, не трогают, а местные, в определённое время стараются не ездить по нему ночью. В определённые дни, в дни летнего и зимнего солнцестояния, в Бор приносят дары: растопленное сало, кровь козы, молоко и орехи. Христианство христианством, но даже местный батюшка, отец Никифор, смотрит на старые обычаи сквозь пальцы. Со слов Егорыча, видимо, мне просто не повезло попасться на глаза Хозяину, когда он обходил свои владения.
Егорыч оставил меня у себя переночевать. Я соврал родителям, что хорошо доехал, чтобы они не волновались. А утром я пошёл за машиной. Я едва не поседел, когда я увидел, во что превратилась моя Нива: стёкла выбиты, крыша смята, будто на ней плясало стадо лосей, двери вырваны с корнем, капот сорван, а двигатель, вырванный с мясом, валялся поодаль, в подлеске.
Местный шофёр, Василий Митрофаныч, подвёз меня до города. А дальше... Дальше началась моя обычная жизнь, если её можно назвать обычной.
Я изо всех сил старался забыть то, что со мной произошло тогда, ночью, но жуткие тени, шелест листвы и скрежет деревьев преследует меня в кошмарах. И, иногда мне кажется, что Хозяин не оставит меня просто так, раз мне не повезло разгневать его.
Иногда мне кажется, особенно, когда я смотрю на парк, раскинувшийся у меня за окном, что я вижу в тени деревьев изящный высокий силуэт, застывший в тени, отбрасываемой лунным светом.
Тогда, я чувствую, как провалы глубоких глазниц, в которых ползают жуки и многоножки, неотрывно наблюдают за мной. А он... Он ждёт, терпеливо ждёт, когда я окажусь в его власти.