Я просто хотела помочь.
Приехала не с претензией, не с контролем — с добром.
В отпуске, одна, подумала: Я ведь могу быть полезна?
У них малыш, первый, устали наверняка.
Думала, скажут «спасибо, что приехала», а не посмотрят как на незваную гостью.
Первые два дня ходила на цыпочках. Варила бульоны, гладила пелёнки, гуляла с коляской. Думала: не вмешивайся. Пусть сами. Молодёжь — теперь всё по-своему.
Только сердце болит — вижу, что с ног валится. А просить не умеет.
На третий день не выдержала. Вечер, малыш орёт, она сама еле держится. Я и говорю:
— Давай я искупаю. Ты посиди. Хоть поешь спокойно.
А она — холодно:
— Спасибо, не надо. У нас ритуал.
Ритуал. Как будто бабушка — угроза. Как будто моё желание помочь — вмешательство. Я улыбнулась, старалась не показывать, что обидно. Но добавила:
— Ну не знаю… Мне кажется, он плачет, потому что ты его держишь неловко. Ты боишься, видно же.
И вот тут она ушла. Просто встала и ушла. Молча. Даже не ответила.
Сын потом сказал:
— Мам, ты могла бы и не говорить. У нас всё под контролем.
А у них разве под контролем? В квартире бардак. Ребёнок орёт каждые полчаса. Она бледная, как простыня. И не даёт мне даже подержать ребёнка, не то что помочь.
Потому что теперь всё воспринимается как критика.
Я ведь не враг. Я — бабушка. Я умею. У меня трое было. И всех вырастила. И здоровы. Без всяких ритуалов. Без современных методов, Просто с любовью. И с опытом.
Я уехала на следующий день. Колбасу оставила в холодильнике. Хотела оставить записку — передумала. Смысла нет. Всё равно скажут, что “давлю”. Что “лезу”. Что “старая школа”.
А я просто хотела быть рядом. Но теперь и это не нужно. Как будто помощь стала чем-то опасным. А любовь проверяют по правилам.
Теперь молчу. Жду, когда сама напишет. Может, когда-нибудь поймёт, что бабушка — это не угроза. Это надёжная поддержка. Только поддержка тоже может устать ждать, когда ее пустят в дом.