Выпуск #37/Часть 1: «Умереть до полуночи» | Криминальный нуар в стиле Джеймса Хэдли Чейза - читать бесплатно онлайн

«Умереть до полуночи» | Криминальный нуар в стиле Джеймса Хэдли Чейза

Погрузитесь в атмосферу настоящего криминального нуара с аудиокнигой «Умереть до полуночи» — остросюжетным детективом, написанным в лучших традициях Джеймса Хэдли Чейза.

____________

аудиокнига, криминальный нуар, детектив, нуар, остросюжетный детектив, pulp fiction, Джеймс Хэдли Чейз, Вик Рено, частный детектив, криминальный роман, аудиокниги 2024, аудиокниги детективы, аудиокнига нуар, аудиокнига в стиле чейза, нуарный детектив, ретро детектив, голос от первого лица, аудиокнига без рекламы, шантаж, мафия, роковая женщина, интрига, расследование, остросюжетный триллер

____________

Эпизод №1

Я сидел в своём кабинете на втором этаже над аптекой. За окном — Лос-Анджелес, 1954 год. Смог и вечерний свет фонарей размывали улицы, как дешёвый виски — сознание. На столе остывал кофе с бурбоном — мой завтрак, обед и ужин. Радио в углу шипело о дождях в Сакраменто, но в этом городе не было дождей. Только дым, пыль и ложь.

Пальцы лениво гоняли по пепельнице остатки сигареты, и я уже собирался выйти за новым грузом никотина, когда дверь распахнулась. Не постучала, не колебалась — просто влетела, как пуля из револьвера, и остановилась на каблуках посреди комнаты.

Её звали Роксана Мерлоу.

Она стояла в дверях, как будто вышла из киноленты: высокая, с идеальной фигурой и глазами, в которых плескались зелёные волны, полные греха и тайны. Волосы — волны чёрного шёлка, губы — кроваво-красные, как вино, которым травят. Только запах от неё был не сладким — он был острым, как порох и женская беда.

— Вы Вик Рено? — голос у неё был низким, будто мёд с сигаретной гарью.

Я кивнул и указал на стул. Она подошла, села, скрестив ноги, и я поймал себя на том, что впервые за долгое время смотрю на женщину дольше, чем на ярлык на бутылке.

— Мне нужно, чтобы вы нашли моего брата. Он исчез.

Я не удивился. Люди исчезают в этом городе каждую ночь. Кто-то в порыве страсти, кто-то с мешком кокаина, кто-то — с чьими-то деньгами. Кто-то исчезает, потому что хочет. Кто-то — потому что кто-то другой этого хочет.

— Имя? — спросил я.

— Фил. Фил Мерлоу. Музыкант. Пианист. Он работал в клубе "Тихая ночь".

— Когда вы его видели в последний раз?

— Неделю назад. Он звонил мне. Голос был взволнован, сказал, что всё плохо и ему нужно уехать. Потом — тишина. Ни звонков, ни писем. Я объехала больницы, полицейские участки… ничего.

— Вы его сестра?

— Да.

Я налил себе кофе с бурбоном и поднял бровь. Она заметила это.

— У нас разная фамилия, — сказала она. — Он взял девичью фамилию матери. Я вышла замуж и сменила имя. Сейчас я Мерлоу.

— А ваш брат — с какими людьми он водился?

— Он был хорошим парнем… но иногда слишком хорошим. Слишком доверчивым. У него была склонность к плохим компаниям. Я… я не всё знаю, может, он и влез во что-то.

Я отметил её взгляд. Не взгляд сестры. Скорее — женщины, которая не говорит всю правду. Но мне было всё равно. Пока мне платят — я задаю вопросы, только чтобы знать, за что в следующий раз могут застрелить.

— Цена — сто долларов в день плюс расходы.

Она кивнула и потянулась к сумочке. На её запястье мелькнул браслет — тонкое золото, изящная работа. Лос-Анджелес умеет давать женщинам украшения, за которые потом стреляют в переулках.

— Первые двести, — сказала она. — Остальное — по ходу дела.

Я взял деньги. Они пахли её духами. Или страхом.

— Вы сказали, он работал в "Тихой ночи"?

— Да. Это клуб на Вермонт-авеню. Там играет джаз. Он играл вечерами. Иногда до двух ночи.

Я записал.

— Кто его последний раз видел?

— Бармен. Он сказал, что Фил ушёл с каким-то мужчиной. Толстым, в сером костюме. Но никто не знает, кто он. Бармен сказал, он раньше там не появлялся.

Я кивнул. Классика: странный тип в сером, исчезновение, ночной клуб. Не хватало только мёртвого тела в канаве — но всё ещё впереди.

— Есть фотография брата?

Она достала снимок. Чёрно-белый, чуть размытый, но достаточно чёткий. Парень с бледным лицом, аккуратной причёской, с сигаретой в губах и усталыми глазами. На таких глазах можно играть блюз. А потом плакать под него.

Я взял фотографию, сунул в карман пиджака.

— Хорошо, — сказал я. — Я начну с клуба. Возможно, бармен знает больше, чем говорит. И если вы что-то ещё вспомните — адрес, имя друга, кто был с ним — позвоните мне.

— У вас есть телефон?

— Конечно. Но я его не люблю.

Она улыбнулась. Губы у неё были не для улыбок. Они были для обещаний, которые лучше не выполнять.

— Хорошо, мистер Рено. Надеюсь, вы сможете его найти.

Она встала. Каблуки застучали по деревянному полу, как выстрелы из маленького пистолета. Подошла к двери, остановилась, обернулась.

— Только… если с ним что-то случилось… скажите мне правду.

Я не ответил. Потому что не люблю врать, а правду здесь редко кто хочет слышать.

Когда дверь закрылась, я налил ещё немного бурбона. Он был тёплым, как вечер в этом городе. Где люди исчезают, улицы шепчут, а каждый клиент — как пуля без глушителя: ты знаешь, что выстрелит, но не знаешь — когда и куда.

Я встал, накинул пиджак, взял шляпу и спустился по скрипучей лестнице. В аптеке старик за прилавком посмотрел на меня, как на призрак. Может, я им и был. Призраком старой правды, которой в этом городе не осталось.

Снаружи дул ветер. Пахло нефтью, горячим асфальтом и чьим-то страхом. Я закурил и пошёл к своей машине. На мне был костюм за сорок долларов и за спиной — дело, которое пахло слишком красиво, чтобы быть простым.

Роксана Мерлоу… или как бы её там ни звали… она пришла не просто за братом.

Она пришла за чем-то, что может убить нас обоих.

И я это знал. Но всё равно сел за руль и поехал в "Тихую ночь".

Потому что когда женщина входит в твою дверь, пахнущая бедой — ты либо идёшь за ней в ад, либо остаёшься в своём раю. А я уже давно выбрал ад.

Эпизод №2

Клуб "Тихая ночь" стоял в переулке, где асфальт блестел от разлитого бензина, а неоновые вывески светились, будто кто-то положил мертвецу фонарь под кожу. Здание, облупленное и мрачное, было одной из тех старых контор, где за стойкой больше льют виски, чем музыку. Музыка там — прикрытие. Как платье на женщине, которая уже решила, чем закончится вечер.

Я остановился у входа, затушил сигарету носком ботинка и толкнул дверь.

Внутри было темно, как в чужой совести. Воздух — густой от дыма, пота и дешёвых духов. На сцене, в окружении синих огней, худой парень в смокинге пытался выдавить из фортепиано джаз. Получалось у него неважно — ноты дрожали, как у наркомана рука. Но я пришёл не за музыкой.

Бар тянулся вдоль правой стены, тёмный, липкий, как воспоминание о жене, которую ты никогда не любил. За стойкой стоял бармен — массивный тип с руками мясника и лысиной, блестящей, как отполированный череп. На правом предплечье — татуировка якоря. Моряк в прошлом. Или просто хотел, чтобы так думали.

— Виски, — сказал я, подходя. — Без вопросов.

Он налил, не спрашивая. Подал стакан и уставился, как будто я должен ему двести баксов или жену.

— Ищу одного парня, — продолжил я. — Фил Мерлоу. Говорят, он играл здесь.

Бармен не шелохнулся. Только глаза у него сузились. Он вытер стакан, хотя тот был сухой, и сказал:

— Он больше не играет.

— Знаю. Потому я здесь. Когда он исчез?

— Неделю назад. Исчез — и всё. Без звонка, без прощания. Ушёл как был. Даже зарплату не забрал.

— С кем ушёл?

Бармен медленно почесал шею, как будто думал, стоит ли говорить. Потом пожал плечами.

— Был один тип. Жирный. В сером костюме. Лицо — как булка, глаза — как лёд. Никогда его раньше не видел.

— Имя?

— Я ж сказал — не видел его до этого. И надеюсь, больше не увижу.

Я отпил виски. Горло сжалось, как кулак. Я взглянул на сцену, где пианист запинался на переходе. Кто-то в зале смеялся, кто-то ругался. Музыка в этом клубе была лишь фоном к переговорам, ставкам, продажам. Всё настоящее происходило в тени.

— Фил вёл себя странно перед исчезновением?

— Стал нервным. Курил много. Иногда выходил на улицу посреди выступления и возвращался с пустыми глазами. Один раз поругался с каким-то типом у входа. Не знаю, о чём.

— Камеры?

Он усмехнулся.

— Это тебе не «Хилтон». Здесь не камеры, здесь — память. И она у нас короткая. Как у рыб.

Я покрутил стакан в пальцах. Потом указал подбородком на стену позади бара.

— Кто это?

Фотография в чёрной рамке. Человек в дорогом костюме, с сигарой в зубах и улыбкой, от которой хотелось проверить, цел ли кошелёк. Подпись под снимком: «Рэндолф Кроу — наш партнёр и покровитель».

Бармен посмотрел на фото, потом на меня.

— Владелец клуба. Большой человек. Хозяин сетки ночных заведений по всему округу. Если у тебя есть вопрос — задай ему. Но не советую.

— Почему?

Он молча показал пальцем на пианиста. Тот как раз споткнулся на аккорде и сбился с ритма. Бармен склонился ко мне и прошептал:

— Тот тоже задавал вопросы. Теперь пьёт на кухне, из жестянки. Если повезёт.

Я запомнил это. А потом выпрямился, достал визитку, положил на стойку.

— Если вдруг вспомнишь, с кем Фил разговаривал в тот вечер — звони. Я плачу за память.

Он кивнул, но лицо у него было, как у стены. Молчаливое и равнодушное.

Я прошёл вглубь клуба, к пианисту. Ждал, пока он закончит сет. Он выглядел моложе своих нервов — худощавый, с сальными волосами и глазами, уставшими от сна и страха.

Когда он ушёл со сцены, я перехватил его у служебного выхода.

— Поговорим?

Он огляделся, потом пожал плечами.

— Если недолго.

— Фил Мерлоу. Ты знал его?

Он кивнул. Нервно закурил.

— Играл с ним месяц. Хороший парень. Только последний раз выглядел, как будто его кто-то загнал в угол. Всё время озирался. Сказал мне: «Если кто будет спрашивать — я уехал». И всё.

— Кто с ним говорил в ту ночь?

— Жирный тип. В костюме, да. Они ушли вместе. Только… — он замялся.

— Говори.

— Я видел, как он вернулся через пару минут. Один. Лицо было, как у призрака. Я хотел подойти, но он сразу ушёл через задний выход. С тех пор — ни слуху, ни духу.

— Он что-то говорил тебе до этого?

— Только одно. Что влип по уши. Сказал: «Если не вырвусь — всё кончено». Я подумал, он про долги или женщину. Но теперь не уверен.

— Что ты знаешь о Кроу?

Пианист вздрогнул.

— Только то, что с ним лучше не связываться. Его люди ходят по клубу, как тени. Если он улыбается — прячься. Потому что за улыбкой — нож.

Я кивнул. Дал ему пару купюр. Он вжал их в карман, будто боялся, что кто-то увидит.

Когда я вышел на улицу, Лос-Анджелес дышал мне в лицо смогом и преступлением. Я закурил и стоял, глядя на вывеску "Тихая ночь". В этой ночи не было ничего тихого. Только шум — загнанный в сердца людей, как пуля в плоть.

Фил исчез. Кто-то видел, кто-то соврал. Бармен молчит, пианист дрожит. А за всеми нитями тянется рука — жирная, уверенная, в кольцах и крови.

Рэндолф Кроу.

Я знал это имя. Его знали даже в аду.

А теперь я знал, с кем придётся говорить.

Но это будет позже. Сейчас я возвращался в офис. Переваривать то, что услышал. И налить себе бурбон покрепче.

Ночь только начиналась.

Эпизод №3

Когда звонишь старым друзьям в этом городе, никогда не знаешь, кто снимет трубку — приятель или предатель. Иногда это один и тот же человек.

Я набрал номер Джейка Хартмана через уличный автомат на углу Бродвея. Аппарат вонял пивом, ржавчиной и отчаянием, как всё в этом районе. В трубке хрипел ветер, потом раздался голос, немного более грубый, чем я помнил.

— Алло?

— Джейк. Это Вик.

— Ну здравствуй, чёрт тебя дери. Не думал, что услышу твой голос.

— Ты ведь работаешь теперь на Кроу?

— Ага. Вожу его. Не задаю вопросов, не отвечаю на них.

— А сегодня сделаешь исключение. Мне нужно поговорить. Срочно.

Он замолчал. Я слышал, как он делает затяжку, потом выдыхает в трубку.

— Это по делу?

— Это по Филу Мерлоу.

Пауза. Длинная. Почти минута. Потом:

— Встретимся. Через три часа. «Серебряная подкова». Знаешь, где?

— Я знаю. Только, Джейк...

— Что?

— Не пытайся делать из меня дурака.

— Слишком поздно, Вик. В этом городе мы все давно выглядим как клоуны.

Он повесил. Я бросил монету в автомат, чтобы позвонить ещё раз, потом передумал. Вытащил сигарету, закурил и пошёл вдоль улицы. Время шло медленно, как кровь из свежей раны. «Серебряная подкова» — это не бар, это гнойник на заднице Лос-Анджелеса. Дверь скрипит, как душа под пыткой, свет внутри тусклый, столы липкие, а воздух — тяжёлый от дешёвого рома и разговоров, которые не любят света.

Меня проводили в заднюю комнату. Два парня, в костюмах, которые лучше подходили для похорон, чем для вечера. Один проверил мой пиджак, кивнул другому. Оба ничего не сказали. Молчание — их вторая профессия после убийств.

Я вошёл. Комната была обита тёмным деревом. На стенах — фотографии: президенты, актрисы, боксёры. Люди, которых Кроу, возможно, знал. Или покупал. Или убивал. В центре — круглый стол, бутылка виски, два стакана и сигара, курящаяся в пепельнице.

Рэндолф Кроу сидел, развалившись в кожаном кресле. Пиджак на нём был итальянский, сигара — кубинская, улыбка — американская. Та самая улыбка, которую я видел на фото в клубе. Только вживую она была ещё мерзее.

— Садись, Вик, — сказал он, будто мы были старыми друзьями, а не двумя акулами, кружащими в одной луже крови.

Я сел. Джейк стоял в углу. Его лицо не выражало ничего. Пустота — лучший способ выжить среди таких, как Кроу.

— Я слышал, ты интересуешься одним моим бывшим музыкантом, — сказал Кроу, наливая мне виски. — Фил, верно?

Я не ответил сразу. Взял стакан, сделал глоток. Напиток обжёг горло, но оставил приятное послевкусие — как месть, если она удалась.

— Он пропал, — сказал я. — Я ищу его. Его сестра наняла меня.

Кроу ухмыльнулся.

— А ты всегда так быстро бросаешься в омут? Ради пары сотен?

— Я не ради неё. Я ради себя. И ради правды.

— Правда, Вик? — Кроу усмехнулся. — В Лос-Анджелесе правда лежит на кладбище, между наивностью и справедливостью. Мы тут давно хороним идеалы.

Я поставил стакан.

— Фил играл в твоём клубе. Потом исчез. Кто-то видел, как он ушёл с жирным типом в сером костюме. Может, с тобой?

— Я не ношу серое, — отрезал Кроу. — И не люблю музыку. Она отвлекает от цифр.

Он затянулся сигарой. Дым повис в воздухе между нами, как вопрос без ответа.

— Слушай, Вик. Я не знаю, где Фил. И мне всё равно. Он был хорошим пианистом, но плохим должником. Такие парни исчезают. И мир не замирает.

— Что ты имеешь в виду — должником?

— Он брал. Не отдавал. Деньги, время, уважение. А потом просто исчез. Без объяснений. Я не гоняюсь за такими. Мне хватает других проблем.

Я взглянул на Джейка. Он стоял, как статуя, но я знал: его глаза следили за каждым моим движением.

— Мне кажется, ты врёшь, — сказал я Кроу.

Сигара замерла у его губ.

— Я тебе не враг, Вик. Но если будешь лезть туда, куда не просят, станешь врагом себе. У меня в городе длинные руки и короткий характер.

Я встал. Стакан остался полупустым. Как и мои иллюзии.

— Я умею отличать запах правды от лжи, — сказал я. — И здесь пахнет гнилью.

Кроу снова усмехнулся. Его улыбка была как стилет в бок.

— Тогда ты знаешь, что делать. Перестань копать. Этот город закапывает копающих.

Я повернулся к двери. Джейк всё ещё стоял молча. Его глаза встретились с моими. И в них что-то дрогнуло. Вина? Предупреждение?

— Прощай, Вик, — бросил Кроу. — Надеюсь, мы больше не встретимся. Хотя... я не против похорон.

Я вышел, и дверь за мной закрылась тихо. Слишком тихо.

Снаружи ночь была липкой, как ладонь шулера. Я вытер лоб. Где-то вдалеке проехала полицейская сирена. В этом городе, когда ты слышишь сирену, всегда думаешь: «Надеюсь, не по мою душу».

Я шёл по улице, и в голове вертелись слова Кроу. Ложь в его голосе была тоньше табачного дыма. Он знал про Фила больше, чем говорил. И я знал: теперь я на его радаре. Он улыбался, но внутри уже приказывал своим парням проверить меня на прочность.

А Джейк… Джейк не отвёл глаз. Значит, там, за ширмой страха, ещё осталось что-то живое.

И это «что-то» мне ещё может пригодиться.

Но сейчас — сигарета, кофе с бурбоном и ночь в одиночестве. В городе, где каждый второй — призрак, а каждый третий — убийца.

Эпизод №4

В темноте улицы, за мутным светом фонарей, город продолжал жить своей грязной жизнью. Кто-то врал, кто-то умирал, кто-то всё ещё пытался поверить в правду. А я шел по асфальту, как по лезвию ножа — осторожно, медленно, не мигая.

Виски в животе гудел, как старый мотор. Голова была ясной, хоть и пульсировала в висках после разговора с Кроу. Я вышел из «Серебряной подковы» с ощущением, будто только что заглянул дьяволу в глаза. Его сигара всё ещё горела у меня в памяти, как клеймо.

Он лгал. Каждый мускул его рожи говорил об этом. Он знал Фила. Знал, где он. И знал, что я теперь рядом с этим огнём.

Но мне нужна была не только правда — мне нужно было выжить, пока я её искал.

Когда я свернул за угол, в переулок, Джейк догнал меня. Шёл быстро, тяжело, с руками в карманах. Я не оборачивался — знал, что он идёт. Я чувствовал его взгляд ещё в комнате. Он был словно человек, который стоит у обрыва и думает, прыгать или нет.

— Эй, Вик, — тихо окликнул он.

— Не здесь, — буркнул я. — За мной.

Я свернул в арку между двумя магазинами, где воняло тухлой капустой и мышами. Джейк встал напротив. Свет с улицы рисовал на его лице резкие тени. Он выглядел старше, чем был. Годы, проведённые под крылом Кроу, сдирают кожу быстрее, чем порезы ножом.

— Он врал, — сказал я первым. — И ты это знаешь.

Джейк не отвечал. Только закурил. Руки у него дрожали.

— Это не просто пропажа, да?

Он выдохнул, прислонился к стене.

— Нет, не просто. Но, Вик… это не твоё дело. Остановись. Пока ещё можно.

— Поздно. Ты видел её?

Он кивнул.

— Роксана… Она слишком красива, чтобы не быть опасной. Ты всегда вляпываешься в такое, Вик.

— Я всегда лезу туда, где пахнет смертью. Потому что она — единственное, что говорит правду.

Я подошёл ближе.

— Что ты знаешь, Джейк?

Он замялся. Потом взглянул на меня — тяжело, будто взвешивал мою жизнь на весах совести. А потом… покачал головой.

— Пока ничего. Только… не копай слишком глубоко. Кроу не из тех, кто шутит. А Фил… он был в чём-то серьёзном. Очень серьёзном.

— Долги?

— Может. А может — гораздо хуже.

Он развернулся, собираясь уйти, но я остановил его:

— Если передумаешь — ты знаешь, где меня найти.

Он кивнул. Исчез в темноте, оставив за собой только запах табака и сожаления. Я вернулся к себе на второй этаж над аптекой, где стены знали больше, чем любой осведомитель. Кабинет встретил меня тишиной и запахом старого кофе. Сел за стол, зажёг лампу, достал блокнот. Пальцы медленно водили по строкам — клуб, бармен, пианист, Кроу, Джейк, лживые лица, молчание. И Фил — где-то между строк, как мелодия, которую почти не слышно.

Я думал. Курил. И снова думал.

Что Кроу скрывает?

Почему Джейк рвётся, но не говорит?

И главное — почему все смотрят на меня, как на покойника с задержкой?

Телефон зазвонил.

Я снял трубку. Гудение — тяжёлое, настойчивое. Как будто звонящий не хотел дать мне ни секунды на раздумье.

— Рено?

Женский голос. Низкий, знакомый. Хрипловатый.

— Роксана?

— Да. Ты был у Кроу?

— Был.

— И?

— Он всё отрицает. Говорит, не знает Фила. Но я видел, как его пальцы сжались на стакане, когда я произнёс это имя. Он врёт. Ты это знала?

На том конце — пауза.

— Да, — наконец сказала она. — Я знала, что он соврёт. Потому что у них с Филом была связь.

— Какая?

— Я не могла сказать раньше. Не доверяла тебе. Но сейчас... Я боюсь. У меня есть фотография. Она у меня дома. Ты должен её увидеть.

— Жди.

Я не стал спорить. Что бы она ни скрывала — теперь она хотела это открыть. Значит, лед тронулся.

Через пятнадцать минут я был у неё. Дом в тихом районе, среди пальм и обшарпанных особняков, которые видели слишком много. Она открыла дверь в халате. Волосы распущены, на лице — страх.

— Заходи.

Я вошёл. Комната была в полумраке. На столе — бокал вина. Окно приоткрыто, за ним шумел город.

Она достала из ящика фотографию и протянула мне.

На снимке — Фил. Рядом с ним — Кроу. Улыбка, сигара, и рука на плече парня. Они были ближе, чем коллеги. Ближе, чем друзья. Что-то между покровительством и ловушкой.

— Где ты взяла это?

— Фил дал мне, за день до того как исчез. Сказал: «Если со мной что-то случится — покажи это человеку, которому можно доверять».

— Он знал, что за ним идут?

— Да. Он говорил, что влип. Что видел то, что не должен был видеть. Но не говорил, что именно.

— Почему ты сразу не показала?

— Я не знала, кто ты. Думала, ты ещё один, кто работает на Кроу. А потом... ты начал копать. Я увидела — ты не из них.

Я смотрел на фото. В голове всё складывалось: клуб, долги, Кроу, исчезновение. Фил был не просто музыкантом. Он был чем-то больше. Или… знал слишком много.

— У него были проблемы с наркотиками?

— Да. Он пытался бросить. Несколько раз. Но потом вернулся. А потом... всё закрутилось. Он стал бояться даже собственной тени.

Я встал.

— Это меняет всё.

Она подошла ближе. Её рука коснулась моей.

— Вик... будь осторожен.

— Я всегда осторожен. Просто иногда — слишком поздно.

Я вышел на улицу. В небе висела луна, как патрон в патроннике. Готовый выстрелить в любого, кто слишком много знает.

Я знал: Кроу не просто соврал. Он покрывает что-то большее. И теперь, с этой фотографией в кармане, я был на шаг ближе. И на шаг ближе к тому, чтобы стать мишенью.

Плевать. Я не привык отступать.

Эта игра только начиналась.

Эпизод №5

Лос-Анджелес просыпался с больной головой. Утренний смог врезался в лёгкие, как испорченный виски, а улицы были наполнены вчерашними ошибками, вывалившимися на тротуар в виде мусора, утренних газет и криво припаркованных машин. Я ехал медленно, потому что слишком быстро двигаться по этому городу — значит потерять контроль. А в моём деле контроль — единственное, что тебя держит между улицей и моргом.

Газетчик по прозвищу Сниффи жил в киоске, больше похожем на свалку макулатуры, чем на точку информации. Он был худ, как гвоздь, и нервничал так, будто за ним уже выехали. Его глаза бегали, как крысы, а пальцы — постоянно перебирали сигарету, которую он даже не курил. Я знал его много лет — он слышал всё, видел всё и говорил только за деньги. Или из страха.

Я подъехал, вышел из машины и сразу почувствовал — что-то не так. Сниффи, обычно болтающий с полудюжиной хмырей в плащах и дешёвых шляпах, был один. Слишком один. И слишком тихий.

— Эй, Сниффи, — позвал я.

Он вздрогнул, будто кто-то включил сирену прямо у него в ухе.

— Господи, Вик… ты не мог по-тише? Я чуть не откинулся.

— Тогда убавь паранойю. У тебя всё нормально?

— Нет. Чёрт, нет. Здесь ничего не нормально с тех пор, как вытащили того парня из гавани.

— Какого парня?

Он окинул улицу взглядом, как будто за каждой дверью стоял человек с пулей для него.

— Неделю назад. Утром. Полиция подняла тело у старого пирса. Газеты молчали, только внутренняя сводка прошла. Я пробил — парень без документов. Но не утопленник. Пальцы были сломаны. Как будто кто-то его пытал.

— Имя?

— Никакого имени. Записали как «неустановленный». Я видел снимки, Вик. В морге. Чёрт, он был в костюме. Кто тонет в костюме?

— Где его держали?

— В центральном морге. В третий отсек. Но... — он понизил голос, — ты не найдёшь его там. Тело исчезло через два дня. Просто — щёлк, и нет. Без документов, без отчётов. Полиция заявила, что его забрала семья. Только у него не было семьи.

— Кто забрал?

— Неизвестно. Но я видел, как одна чёрная машина заезжала туда ночью. Без номеров. Без фар. И на следующий день трупа уже не было.

Я достал купюру, сунул ему. Он взял, дрожащими пальцами спрятал в карман.

— И ещё, — добавил он, — один парень из патологоанатомов, с которым я разговаривал, сказал, что на теле были следы героина. Не внутри. Снаружи. Под ногтями. В складках одежды. Как будто он таскал товар. Или прятал его. Но... не нарик. У него руки были чистые. Пальцы — музыканта. Знаешь, о чём я?

Я знал.

Сниффи смотрел на меня, как пес на трясущихся лапах.

— Ты что-то замутил, Вик. Я это чую. И скажу тебе — перестань. Это дело воняет. Так сильно, что даже труп в реке пахнет лучше.

— Спасибо, Сниффи.

Я развернулся и пошёл к машине. Голова гудела. Слова «сломанные пальцы», «героин» и «исчезновение» плясали в черепе, как кобры на солнце.

Если труп — это был не Фил, значит, кто-то ещё полез туда, куда не следовало. И этот кто-то — уже под землёй. А если это всё-таки был Фил… тогда Роксана лгала мне. Лгала красиво, с глазами, в которых тонешь.

Я направился в морг. Не потому, что надеялся найти тело, а потому, что хотел увидеть, как его прячут. В этой игре даже пустое хранилище может рассказать больше, чем сотня слов. Центральный морг был построен ещё до войны. Большое, серое здание, где смерть шла по коридорам в тапочках, а запах формалина въедался в кости. Я вошёл, показал удостоверение частного детектива. Дежурный на входе посмотрел на меня, как будто я предложил ему понюхать свой ботинок. Потом вздохнул и кивнул.

Я знал, кого искать. Ральф Милтон. Патологоанатом с руками хирурга и душой поэта. Он вышел мне навстречу в белом халате, с сигаретой за ухом и усталостью во взгляде.

— Рено. Давно не виделись.

— Я слышал, ты работал с телом, которое подняли у гавани на прошлой неделе.

Он побледнел. Лицо, привыкшее к мертвецам, дрогнуло.

— Кто тебе сказал?

— Сниффи.

— Этот поганец. Он ничего не знает. И я тебе тоже ничего не скажу.

— Скажешь. Потому что следующей может быть твоя фотография на столе.

Он вздохнул, провёл рукой по волосам.

— Ладно. Да, я осматривал его. Мужчина, около тридцати. Белый. Худощавый. Чётко видно — руки музыканта. Сломанные фаланги, как будто их переломали по очереди. Пытали, медленно. На запястье — следы от верёвок. Его не утопили. Его убили. А потом бросили в воду.

— А потом его «забрали»?

Он кивнул.

— Приказ пришёл сверху. Не от полиции. Появились двое — в костюмах, без удостоверений, с бумагой на официальном бланке. Сказали, тело подлежит эксгумации по распоряжению прокурора. Только ни один прокурор с нами не связывался.

— Они забрали всё?

— Всё. Даже записи. Даже фрагменты одежды. Только я сохранил одну вещь. Не знаю зачем.

Он открыл ящик, достал полиэтиленовый пакет. Внутри — зажигалка. Металлическая, старая. На боку — гравировка: «FM». Фил Мерлоу.

Я взял пакет. Смотрел на него долго.

— Спасибо, Ральф.

— Не говори никому, что я дал тебе это. Я не хочу, чтобы меня нашли с мешком на голове в багажнике.

Я кивнул и вышел. На улице было пасмурно. Я стоял, сжимая пакет в кармане. Словно держал в руках улику, которая всё изменила. Или ничего не меняла. Фил был жив — или мёртв. И каждый из этих вариантов был опасен.

Зажигалка могла быть подделкой. Или последним, что он оставил после себя.

Вопросов становилось больше. Ответы — убегали.

Но я знал одно.

Кроу врёт. Джейк молчит. Роксана извивается. И где-то в этом грязном пазле есть Фил. Живой или мёртвый. Но всё ещё важный.

Я закурил от зажигалки с инициалами «FM».

И пообещал себе: либо найду его, либо сам превращусь в очередной труп без имени.

Эпизод №6

Она открыла дверь не сразу. Может, колебалась, может, надеялась, что уйду. Но я не ушёл. Я стоял у её двери в три часа утра, с лицом, которое давно перестали узнавать даже зеркала. Роксана появилась в проёме — в халате цвета крови и с глазами, как два недосказанных признания. Усталая, измученная, но всё та же — женщина, за которой всегда стоит дым, тайна и запах беды.

— Ты один? — спросила.

— А кого ты ждала? Кроу?

На её лице промелькнуло что-то — не то страх, не то отвращение. Она сделала шаг назад, впуская меня. Я прошёл внутрь. Дом был в полумраке, пахло вином, дорогими духами и тревогой. В комнате играло радио, тихо, почти шёпотом — какой-то джаз, слишком медленный, чтобы быть весёлым.

Она закрыла дверь, не поворачиваясь ко мне.

— Ты был у Кроу.

— Был. Он лгал. И ты тоже.

Она резко обернулась. В глазах — вызов.

— Что я скрыла?

— Фотография. Ты знала о связи Фила с Кроу. Знала, но молчала. Почему?

— Потому что боялась. Потому что не знала, кто ты. Потому что... чёрт, Вик, ты бы мне поверил?

Я подошёл ближе. Вынул фото из кармана, бросил на стол. Там были они: Кроу, в своём костюме на миллион и с улыбкой, от которой хочется достать револьвер, и Фил — молодой, растерянный, с глазами, в которых уже было предательство.

— Этот снимок — не просто воспоминание. Это доказательство. Связь. Дело.

Роксана опустилась в кресло. Поджала ноги. Закурила.

— Когда Фил пришёл ко мне три месяца назад, он был другим. Нервным. Озлобленным. Сказал, что попал в плохую компанию. Я не спрашивала. Он сам начал говорить. Что работает у Кроу, что возит какие-то коробки, подписывает бумаги, а потом однажды понял — его используют.

— Почему он не ушёл?

— Деньги. Страх. И ещё... — она замялась, — я думаю, он кого-то убил.

— Что?

— Не специально. Он говорил, что вёз груз, его тормознули, и началась перестрелка. Он стрелял. А потом скрылся.

— И ты молчала об этом?

— Я сестра, Вик. Я хотела его защитить. До последнего. Но всё вышло из-под контроля.

Я прошёлся по комнате. Мысли свистели в голове, как пули. Если Фил действительно участвовал в разборке, если он возил героин, если у него были доказательства — значит, его не просто ищут. Его хотят стереть с лица земли.

— Что ещё ты знаешь?

— Только то, что после того случая он начал записывать всё. На камеру. Тайком. И сказал, что если что-то случится, я должна отдать плёнку тебе. Но потом он исчез. Я думала, он мёртв.

— А теперь?

— Теперь я не знаю, что думать.

Я посмотрел на неё. Она выглядела искренне. Но я знал таких женщин. Они могут плакать, лгать, целовать и предавать — всё в одном жесте.

— Где плёнка?

Она встала. Прошла к комоду. Достала коробку — старую, картонную, с затёртыми краями. Внутри — плёнка, катушка и записка.

Я взял бумагу. Почерк — неуверенный, дрожащий.

«Если ты читаешь это, значит, я либо мёртв, либо прячусь. На этой плёнке — то, что Кроу не простит. Я был на встрече. Я видел, как он убил сенатора Харриса. Я снял это. Прости меня, Рокс. Прости за всё. Сохрани это. Или отдай кому-то, кто сможет.»

Фил

Я держал катушку в руках, как бомбу. Потому что это и была бомба. Сенатор. Убийство. Кроу. Всё сходилось. Всё начинало дышать.

— Почему ты не отнесла это в полицию?

— Ты правда веришь, что кто-то в полиции не работает на Кроу? Вик, ты не ребёнок. Он держит их за горло.

— А ты?

Она посмотрела на меня. Долго. В её глазах плавал вопрос: а я кто? Друг? Шанс? Приговор?

— Я хочу всё закончить, — сказала она. — Раз и навсегда.

— Тогда мы начнём.

Я положил катушку в карман. Уже знал, к кому пойду. В редакции «Геральд» работал один старик — Майлз Купер. Когда-то он писал о гангстерах, когда ещё не было слова «мафия». У него были связи, он не боялся. Или просто знал, как бояться правильно.

Я повернулся к Роксане.

— У тебя есть где спрятаться?

— А мне это надо?

— Если хочешь выжить — да.

Она кивнула.

— Я поеду к тёте в Сан-Бернардино. Там тихо. И я не оставлю адрес.

— Умно. Будь осторожна, Рокс.

Она подошла ко мне. На секунду прижалась лбом к моему плечу.

— А ты?

— Я? — усмехнулся я. — Я уже вышел на тропу войны. И дороги назад нет.

Когда я вышел на улицу, рассвет уже начинал красить небо в грязный жёлтый. Город просыпался, как зверь после долгого сна. Я сел в машину, проверил револьвер. Плёнка лежала на сиденье, как билет в ад.

Я ехал к Майлзу Куперу, зная только одно: если Кроу узнает, что я её нашёл, то следующая пуля — будет моей. Но я больше не играл в прятки. Я вытащил эту грязную игру на свет.

И она собиралась сжечь всех.

Эпизод №7

Клуб «Тихая ночь» дышал ту же самую отравленную атмосферу, что и весь Лос-Анджелес: джаз вперемешку с виски, дым — вместо кислорода, а вместо людей — тени. Я вернулся туда не по зову интуиции и не по указке судьбы. Просто хотел еще раз взглянуть в глаза тем, кто улыбался, когда кто-то исчезал.

В этот раз я не сел за стойку. Прошёл сразу к сцене, туда, где обычно пыхтело фортепиано, и стал в тени колонны. Музыканты как раз разогревались. Ворчал контрабас, саксофон истерично пытался попасть в тональность, но всё внимание было на пианисте.

Парень был новый. И это бросалось в глаза, как кровь на белом полу. Он был слишком молодой для этого места, слишком неуверенный в пальцах и в себе. Играл неплохо, но каждая нота у него дрожала, как у женщины перед последним признанием. Он сидел сгорбившись, будто пытался спрятаться внутри инструмента, а не управлять им. И всё же — он был здесь. И значит, знал больше, чем показывал.

Когда сет закончился, я вышел из тени и поймал его у лестницы за сценой. Он отшатнулся, будто я сунул ему под нос пистолет.

— Спокойно, парень. Я просто поговорить.

Он кивнул. Пальцы у него были в мозолях, лицо — бледное, как у продавца гробов.

— Ты недавно здесь?

— Третью неделю. После… после того, как Фил ушёл.

— Фил Мерлоу?

Он кивнул. На мгновение в глазах промелькнуло что-то — страх, воспоминание, может быть, угрызение совести.

— Что с ним случилось?

Он поёжился.

— Я не знаю. Никто не говорит. Просто однажды его не стало. Мне сказали — садись и играй. Вот и всё.

— Кто сказал?

— Бенни. Управляющий. Он… он теперь всем тут рулит. С тех пор, как хозяин стал меньше появляться.

— Кроу?

Парень сглотнул. Не ответил. Но и не надо было.

Я посмотрел на его руки. Они дрожали, даже когда он пытался спрятать их в карманы.

— Слушай, я не полицейский. И не журналист. Я ищу Фила. Его сестра хочет знать, жив ли он. И я знаю, что ты знаешь больше, чем говоришь.

Он оглянулся. Клуб гудел, как улей. Смех, пепел, дешёвые платья и ложь — всё смешалось в один грязный аккорд. Потом он тихо сказал:

— Он задолжал. Крупно. Кроу дал ему «работу», чтобы тот отбил долг. А потом… потом Фил сорвался.

— Что за работа?

— Я не знаю точно. Говорили — перевозка. Потом шептали — героин. Внутри пианино. Я думал, это шутка. Кто будет прятать наркоту между клавиш?

— Ты сказал «сорвался». Что случилось?

Он посмотрел на меня, как щенок, которого вот-вот ударят.

— Он… он исчез после одного вечера. Сказал, что всё, больше не может. Что его скоро убьют. Что у него есть «страховка». Я спросил, что за страховка, он не ответил. Только добавил: «Если не вернусь — скажи Роксане, что я пытался».

— Он часто говорил с Роксаной?

— Она приходила иногда. Сидела у сцены. Он играл для неё. Только для неё.

— Ты сам не пытался исчезнуть отсюда?

— Я бы рад. Но… — он вытянул рукав. На запястье — тонкий порез. Свежий. — Они дали понять, что это билет в один конец.

— Кто «они»?

Он замолчал. Затем прошептал:

— Один из них — Джейк. Он раньше был водителем, теперь вроде как присматривает за нами. И ещё один, в очках, не знаю, как зовут. Но он с Кроу. Он ходит сюда без приглашения, как будто клуб его личная кухня.

Я запомнил.

— Ты мне помог. Но если что-то ещё вспомнишь — найди меня. Аптека на углу и дверь над ней. Там я. Только не тяни — иначе может быть поздно.

Он кивнул. Исчез в темноте закулисья.

Я вернулся к барной стойке. Бармен — тот самый, с якорем на руке — уставился на меня, как будто я его личная мигрень.

— Возвращение блудного сына?

— Пуританина из меня всё равно не вышло, — сказал я. — Налей.

Он налил. Я сделал глоток. Виски был таким же, как и всё здесь — тёплым, мутным и старым, как клятва гангстера.

— Этот новый парень… он что, играет на нервах?

— Он играет, чтобы выжить. А это, поверь, у нас самое популярное искусство.

Я оставил деньги, встал и вышел на улицу. Воздух был густой, липкий, будто кто-то намочил ночь в керосине. Вдали ухнул поезд. Город готовился к своим ночным откровениям — не письмам и признаниям, а пулям и крикам.

Я стоял у машины и думал.

Фил задолжал. Стал курьером. Гнал товар через сцену, через музыку. И где-то на этом пути понял: он не хочет больше играть в эту грязную мелодию. Слишком поздно. Он пытался вырваться. И, похоже, прихватил с собой не только воспоминания, но и что-то, что могло разрушить Кроу.

Вопрос в том — где это «что-то»?

И кто ещё знает?

Ответ мог быть где угодно. Но теперь я знал — он точно был в нотах, которые не звучат. В паузах. В тишине между аккордами. Именно там, где прячется правда.

Я сел в машину, завёл мотор. Джаз из клуба всё ещё бил по стеклу, как призрак старого Фила. Но теперь я слышал в нём другое — не ритм. Сигнал. Просьбу о помощи. Признание вины.

И я знал: теперь мне придётся играть до конца. Без права на фальшь. Без возможности сбежать.

Потому что, если Фил действительно украл у Кроу — значит, теперь он на прицеле. А если жив — значит, он ждёт, что я его найду.

А я не люблю, когда меня ждут зря.

Эпизод №8

Ночь в Лос-Анджелесе — это не просто время суток. Это состояние. Как похмелье после смерти. Я ехал по Вермонт-авеню, мимо вывесок, которые светились, как фальшивые улыбки. Внутри каждой двери — своя пьеса, свой обман, своё алиби. А у меня в руках — почти ничего. Только имя, прозвище: Ласко. Дилер. Шакал. Один из тех, кто продаёт чужую жизнь за дозу.

Старый знакомый из полиции, когда-то обменявший справку на конверт, нашептал мне адрес. Нижний Истлейк, складская зона. Заброшенный переулок. Там, среди мусора, как гниющий зуб, торчала вывеска: L&M AUTO REPAIRS. Старая автомастерская, давно не видевшая ни масла, ни клиентов. Только люди. И запах химии.

Я остановился у края улицы. Выключил фары. Поставил револьвер на сиденье рядом. Проверил патроны. Пять. Этого должно хватить. Я не шёл туда стрелять. Но и не собирался умирать.

Здание встретило меня тишиной. Точнее, той особенной тишиной, в которой всегда кто-то дышит за углом. Я толкнул дверь. Она скрипнула, как сустав старика, и впустила меня внутрь.

Пол — масляное пятно. Стены — ржавые, с обрывками плакатов. В глубине — лампа, висящая над столом. Свет тусклый, как совесть проститутки. Под лампой — трое.

Один стоял, как шкаф. Широкий, с руками, как балки. Лицо не выражало ничего, кроме желания переломать кому-то нос. Второй — ниже, но с глазами, будто наточенными. В зубах — спичка. Угроза без слов. А третий — за столом. Щуплый, сутулый. Сигарета — почти до фильтра. Глаза — мутные. И это был Ласко.

— Ты кто такой? — спросил он, не вставая.

— Тот, кто ищет ответы.

— Тут тебе не справочная.

— А я не турист.

Он выдохнул дым. Медленно. Смотрел на меня, как на вещь, которую можно обменять.

— Ласко?

— А ты кто?

— Вик Рено.

— Ах, детектив. Слышал. Сказали, ты суёшь нос в дела, которые тебе не по зубам.

— А мне говорили, ты прячешь в подвалах чужие грехи.

Он усмехнулся.

— Грехи, Рено, прячутся не в подвалах. Они живут у людей в головах. И не всегда хотят уходить.

Я подошёл ближе. Охрана напряглась. Но не двигалась. Пока.

— Мне нужен Фил Мерлоу.

Он не изменился в лице. Только сделал новую затяжку.

— Много кто его ищет.

— А ты знаешь, где он?

— Может, знаю. А может — нет. Вопрос: зачем тебе?

— Его сестра хочет знать, жив ли он.

— А ты — спаситель, да? Святой Вик?

— Нет. Я просто хочу закончить то, что начал. А для этого мне нужно знать, почему он исчез.

Он встал. Медленно. И теперь я видел — он старше, чем казалось. Глаза усталые, кожа в пятнах. Живёт, потому что боится умереть.

— Слушай, Рено. Фил — был хорошим. До поры. Играл красиво, девчонки млели. Но потом полез в не своё. В товар. Его использовали.

— Кроу?

— А ты думал — кто? Директор школы?

— Как использовали?

Он подошёл ближе. Говорил тихо, почти шепотом.

— У него было фортепиано. Настоящее, тяжёлое, с двойным дном. Туда клали товар. Его возили между клубами. Никто не трогал инструмент. Он играл — и провозил.

— Сколько?

— Много. Пачками. Героин. Иногда кокаин. Иногда что-то новое. Я не спрашивал.

— И потом?

— Потом он исчез. С грузом. И с деньгами. Не со всеми — но с суммой, за которую убивают даже своих.

— Он украл?

— Или сбежал. Что одно и то же. У него были наводки. Может, думал шантажировать Кроу. Может — продать кому-то. А может — просто выжить. Только Кроу таких не прощает.

Я чувствовал, как шея покрывается потом. Здесь воняло не только сыростью. Здесь пахло страхом. Густым, липким.

— Ты знаешь, где он?

Он помолчал. Потом кивнул.

— Нет. Но знаю, кто знает.

— Кто?

— Джейк. Его водитель. Он возил Фила пару раз. Один раз — после того, как тот исчез. Вроде как — «прощальный визит». Только живыми после таких визитов не возвращаются.

— И что?

— Он вернулся. Но другим. Молчун. Сгорбленный. Как будто его что-то грызёт изнутри. Думаю, он знает, где Фил. Или знал.

— Почему ты мне это говоришь?

Он затушил сигарету.

— Потому что ты — последнее, что может изменить это. Кроу стал слишком большим. А я — слишком старым, чтобы его бояться.

— Или ты просто хочешь, чтобы Кроу огрёб без тебя?

Он усмехнулся.

— И это тоже.

Сзади раздался шорох. Один из громил сделал шаг вперёд. Ласко поднял руку.

— Пусть идёт.

Я кивнул.

— Спасибо, Ласко. Если вдруг тебя убьют — знай, я тебе признателен.

— Если меня убьют — я буду рад. Но пока жив — смотри в оба, Рено. Этот город ест тех, кто знает правду.

Я вышел. Улица встретила меня влажным воздухом и пустотой. Где-то вдалеке кричала сирена. Машина стояла, как верный пёс. Я завёл мотор, выехал на трассу.

В голове крутилась одна мысль: Джейк.

Он знал. Он всегда знал.

Теперь — дело за ним.

Но если он врёт…

Я достал револьвер. Проверил барабан.

Пять патронов.

И один вопрос: кто следующий?

Эпизод №9

Я вернулся в свой кабинет около полуночи. Лос-Анджелес всё ещё не спал, но зевал — лениво, хрипло, с запахом бензина, крови и женских духов. Машины ползали по улицам, как тараканы, свет фар выхватывал из тьмы куски правды, от которых лучше бы было отвернуться.

Я поднялся по знакомой лестнице, протянул руку к двери и замер.

Что-то было не так.

Рука среагировала быстрее головы. Я отступил в тень, присел, потянулся к револьверу. Запах. Кто-то курил. Причём недавно. Сигареты дешёвые, вонючие — не те, что курят в офисах. Те, что курят те, кто умеет ждать и стрелять.

Я медленно подошёл к окну сбоку от входа. Оно было приоткрыто. Штора чуть шевелилась. Я заглянул — в кабинете темно. Но на столе светится еле заметный красный огонёк. Не мой. Я не оставлял ничего включённого. Никогда.

Проверил револьвер. Пять патронов. Сердце билось, как в пьяном оркестре.

Я сделал круг по чёрному ходу, поднялся сзади. Подошёл к двери — она была приоткрыта. Очень аккуратно. Профессионально. Кто-то хотел, чтобы я подумал, что всё нормально.

Я вдохнул, открыл её пинком и ввалился внутрь с револьвером наготове.

Никого.

Кабинет был пуст. Только на столе — нож. Обычный кухонный. Но лезвие — свежее, чистое. Воткнут в деревянную столешницу под углом, будто его бросили со злостью.

Под ним — клочок бумаги. Пожелтевшая вырванная страница из блокнота.

«НЕ ИЩИ МЁРТВЫХ»

Я выругался. Громко. И злость поднялась, как дым из пожара.

Это не угроза. Это предупреждение. Или игра. Кто-то хотел показать, что был у меня. Что мог убить. Но не стал.

Значит, пока — наблюдают.

Я поднёс клочок к носу. Запах табака, дешёвых духов и металла. Всё это уже было.

Я убрал бумагу, вытащил нож и аккуратно положил в ящик. Отпечатки — вряд ли, но привычка есть привычка. Проверил ящики. Вроде всё на месте. Катушки с записями — в сейфе. Бумаги — под замком. Но кто-то знал, что искать.

Я прошёл к окну. На улице — никого. Только у столба, в тени, кто-то курил. Высокий. С шляпой. Стоял так, будто ждал. Или наблюдал.

— Джейк? — прошептал я.

Фигура не двинулась. Потом сбросила сигарету, раздавила каблуком, и растворилась в темноте, как воспоминание.

Я выскочил из кабинета, спрыгнул вниз по ступеням, едва не свернув шею. Улица уже была пуста. Только тонкая полоска дыма висела в воздухе. И всё.

Он был здесь. Смотрел. Угрожал. Или защищал.

Я вернулся наверх. Сердце всё ещё колотилось. Снял пиджак, налил себе бурбона. Выпил залпом.

Потом медленно подошёл к окну. Сел на край стола. И долго смотрел в темноту.

Кто бы это ни был — он хотел, чтобы я остановился. Но если бы хотел, чтобы я умер, пуля бы давно уже лежала в черепе. Значит, они ещё надеялись, что я сам отступлю.

Я затушил сигарету и усмехнулся.

Плохо они меня знают.

Я не отступаю. Не умею.

Я смотрел в окно ещё минут десять. Потом запер дверь, подпер её стулом, взял револьвер и лёг на диван в углу. Не спал. Только слушал, как скрипит город. Как шепчет улица. Как где-то, в темноте, кто-то ждёт сигнала, чтобы выстрелить.

И я знал: скоро он прозвучит. Очень скоро.

А пока — я слушал ночь. И не отпускал револьвер из руки.

Эпизод №10

Ночь прошла без выстрелов. Это в Лос-Анджелесе хуже, чем стрельба — тишина. Значит, пули копятся. Как обещания, которые рано или поздно надо сдерживать.

Я проснулся в кресле с револьвером в руке и вкусом дешёвого табака во рту. Сигарета догорела в пепельнице, бурбон — остыл. За окном город начинал шевелиться: вонючие улицы, серые лица, смех без причины — всё как всегда.

Но у меня был план.

Я знал: если Кроу действительно использовал Фила как прикрытие для отмывки денег, если пелена с наркоты и фортепиано — не вся правда, значит, где-то должна быть бумага. Документы. Контракты. След. Деньги не ходят в одиночку. Они оставляют отпечатки. Даже у Кроу.

И было только одно место, где можно найти эти отпечатки.

Офис.

Штаб-квартира Кроу находилась в здании на Уилшир-авеню. Пятиэтажный остов стекла и бетона с охраной у дверей, роскошным холлом и вестибюлем, в котором не хватало только надписи: «Добро пожаловать в ад. Держитесь правее».

Я переоделся — костюм посвежее, галстук потуже. Волосы зачесал назад. Утро в Лос-Анджелесе — это время брокеров, адвокатов и тех, кто прячет кровь под шелком. Я вошёл, как будто у меня встреча на девять.

Охранник у двери лениво поднял взгляд.

— Доброе утро.

— У мистера Кроу встреча. Он ждёт, — сказал я и прошёл мимо, даже не дав шанс спросить фамилию.

Лифт вёз меня вверх медленно. Пальцы чесались. Револьвер я оставил в машине. Здесь нужно было действовать иначе. Тихо. Без грохота.

Пятый этаж. Коридор, покрытый ковром, мягким, как совесть политика. Дверь с надписью «R. CROW ENTERPRISES». Под ней — золочёная табличка: «Клерк Фредерик М. Холл». Секретарь. Ушёл на обед.

Я прижался к двери, прислушался. Тишина. Потом — быстро, ключ-карта, краденая у Ласко, прошедшая через щель под дверью в ту ночь, когда я дал ему по зубам. Дверь щёлкнула. Я вошёл.

Внутри — всё как у больших игроков: полки, сейфы, мини-бар, стол размером с ложе Мидаса. А за столом — кресло, в нём никого. Отлично.

Время: две минуты.

Я начал с ящиков. Папки, счета, бухгалтерия. Всё стандартно: аренда, налоги, расходы. Потом — одна папка, темнее остальных. На обложке — без подписи. Только красная печать «лично». Я открыл.

Счет-фактуры. Переводы на офшорные компании. Подписи. Даты. Всё аккуратно. Слишком аккуратно. Названия фирм — левые, мёртвые. Но на одном из листов я увидел имя.

Филипп Мерлоу.

Он значился как директор компании «Northwestern Logistics Ltd.». Зарегистрирована в Панаме. Переводы: по 20, 40, 80 тысяч. Через день. Через неделю. И обратно. Деньги шли из клуба «Тихая ночь» на счета Фила, потом — в офшор. Классическая схема. Только одно не сходилось.

Зачем был нужен Фил?

И почему, если он просто пешка, всё это оформлено на его имя?

Я копал дальше. Внутри папки — фото. Чёрно-белое. Низкого качества. Мужчина на парковке. Тень на лице. Но глаза — Фил. Точно он. Он стоит с конвертом в руке. Слева от него — Кроу. И кто-то третий. Не видно лица. Только силуэт и сигара.

Пот застыл на висках. Я убрал фото в карман.

Тогда я услышал шаги. Далёкие. Тяжёлые. Направлялись ко мне.

Я закрыл папку, бросил в ящик. Вышел через боковую дверь в приёмную. Прислонился к стене. Через пару секунд открылась основная дверь. Вошли двое. Один — охрана. Второй — в очках, длинный, как телеграфный столб, с лицом, которое хочется бить ещё до того, как он заговорит.

— Кто-то входил, — сказал тот в очках. — Замок сканирован.

— Проверь офис.

— Я уже здесь, — сказал я, выходя из тени.

Они замерли.

— Вы кто? — спросил очкастый.

— Финансовый аудитор, — сказал я, показывая левую руку, где с прошлого дела ещё остался пропуск с логотипом «Civic Corp Auditing Group». — Кроу знает. Проверка внезапная. Любит он такие.

— Не было приказа, — хмыкнул охранник.

— А ты думаешь, такие визиты согласовывают с тобой? — Я посмотрел на него так, будто уже вызывал полицию.

Они переглянулись. Пауза. Неловкость. Паника. Я сделал шаг мимо.

— Открывайте кабинет. Покажу, что смотрел.

— Уже уходим, — сказал я, — бумаги не брал. Только проверял подлинность. Как и указано в распоряжении от мистера Кроу.

— Я перезвоню ему, — сказал очкарик.

— Позвони. Только не забудь сказать, что сорвал внутреннюю ревизию. Посмотрим, как долго ты продержишься в этой компании.

Я прошёл мимо. Сердце билось в груди, как барабан в уличной драке. Внутри — ураган. Но снаружи — только спокойствие.

В лифте я вытер лоб. Пот холодный. Виски внутри требовал внимания. Я спустился, сел в машину и поехал.

Сзади никого. Пока.

У меня в кармане — фотография, документы, схема. И главное — имя Фила. Он не просто музыкант. Он — ключ. Он — фасад. Он — нож, который может перерезать горло Кроу.

Вопрос был один: он сам всё это затеял — или кто-то использовал его, как приманку?

Вечер опустился, как занавес.

Но спектакль только начинался.

Эпизод №11

Бар назывался «Осколок ночи». Снаружи — только неоновая вывеска и жалюзи на окнах. Внутри — дымище, саксофон, парни в дешёвых костюмах и женщины, которым больше нечего терять. Таких мест в Лос-Анджелесе полно. Но в этом была она.

Лола.

Певица, по слухам — любовница Кроу, по факту — канарейка в клетке, которую забыли покормить. Голос у неё был, как расплавленный лёд: сначала холодный, потом обжигающий. Я слышал, как она поёт, сидя за столиком в углу. Она вытягивала ноту, и даже самый пьяный в баре начинал слушать.

Я подошёл после второго куплета. Взял бокал, прислонился к стойке. Она заметила меня сразу — глаза у неё были зелёные, как у змеи, но внимательные, как у человека, который уже слишком много видел.

После песни она сошла со сцены, медленно, как будто спускалась с эшафота. Подошла, встала рядом, даже не глядя.

— Ты — Вик Рено?

— А ты — та, что сказала, что знает, где он.

Она улыбнулась краешком губ.

— Иногда женщины говорят не то, что думают.

— А иногда думают, что выжить можно, если соврать. Но в таких играх выигрывает только тот, у кого в руке пистолет.

— Ты принесла?

Она кивнула в сторону задней двери.

— Пойдём. Здесь слишком много ушей.

Мы прошли через подсобку, по коридору, пахнущему прогорклым маслом и страхом. Дверь вывела нас на задний двор. Тротуар, мусорные баки, небо — чёрное, как ночь на похоронах. Я закурил.

— Ну?

— Он жив, — сказала она. — Прячется. Где — не знаю. Но знаю, кто помогал ему сбежать. Джейк.

— Джейк? — Я почувствовал, как что-то внутри перекосилось. — Он же работает на Кроу.

— Работал. До тех пор, пока не увидел, что Кроу готов убить любого, кто что-то знает. Даже своих.

— Что Фил знает?

Лола затушила сигарету.

— Он видел, как Кроу убил сенатора.

— Харриса?

Она кивнула. Смотрела в сторону, будто боялась, что и стены её услышат.

— Это было ночью. После какого-то приёма. Сенатор, Кроу, ещё двое. Фил играл в зале. Его не заметили. Потом начались крики. Он увидел, как Кроу выстрелил. Хладнокровно. Потом они всё зачистили. Но он успел снять это. На камеру.

— Плёнка?

— У него. Или была. Я не знаю. Он тогда пришёл ко мне. Сказал, что больше не может. Что не будет играть в этом театре. А потом исчез.

— Почему ты молчала?

Она засмеялась. Горько.

— Потому что пела, Вик. А когда поёшь — рот занят. Я боялась. Кроу… он всё знает. Всех покупает. Даже если ты думаешь, что свободен — ты уже в его списке.

Я шагнул ближе.

— Почему ты решила говорить со мной?

— Потому что ты первый, кто не боится. И потому что я не хочу, чтобы всё закончилось просто пулями в спину.

— Где Джейк?

— Вечером он будет в гараже у станции на Шелби. Там он прячет машину. Иногда спит в ней. Там безопасно.

Я кивнул.

— Ты уверена?

— Настолько, насколько может быть уверена женщина, которая прожила рядом с дьяволом и выжила.

Я хотел уйти, но она поймала меня за рукав.

— Будь осторожен, Вик. У Кроу длинные руки. И даже если ты дышишь — это не значит, что ты жив.

Я ушёл не оборачиваясь. Дождь начал капать — мелкий, липкий. Он стирал запах улиц, но не крови.

Фил был жив. Джейк знал, где он. А Кроу, похоже, уже начал чистить ряды. Газетчик мёртв. Бармен исчез. Пианист — молчит. Лола поёт на похоронах своего прошлого. Я шёл по улицам, где каждый дом — ловушка, и каждый друг — возможный убийца.

Теперь всё зависело от Джейка.

А если он снова соврёт — я нажму на спусковой крючок, не задумываясь. Потому что я был на краю. И больше не собирался падать в одиночку.

Эпизод №12

Заправка стояла у старого шоссе, где асфальт давно треснул, а время вязло в пыли. Одинокий бензонасос, заброшенная будка и неоновая вывеска, мигающая, как старик с приступом. Здесь не было случайных проезжих. Только те, кто хотел исчезнуть. Или те, кто знал, где искать исчезнувших.

Я приехал за полчаса до назначенного времени. Стал в тени, рядом с сараем, где давно никто не продавал масло. В кармане — револьвер. В голове — вопросы. А в лёгких — дым, скопившийся за неделю без сна.

Фары появились на горизонте, как пара глаз, полных опаски. Машина старая, «Шевроле», цвета выцветшего зелёного. Она въехала на площадку, медленно, как будто водитель всё ещё раздумывал — остановиться или проехать мимо.

Из салона вышла Лола. Та же самая. Платье по телу, пальто на плечах, в глазах — тень, которой не было неделю назад. Она шла ко мне, будто ступала по стеклу.

— Ты один? — спросила она.

— А ты?

— Да.

Я не верил. Но кивнул.

Мы отошли за здание, туда, где глох даже ветер. Пусто. Ни машин, ни людей. Только пара дохлых мух на подоконнике и мир, застывший в ожидании.

— Где он? — спросил я.

Она достала сигарету. Закурила, не глядя на меня.

— Ближе, чем ты думаешь.

— Что это значит?

— Он здесь.

— Что?

Она кивнула в сторону сарая. Я посмотрел. Дверь была приоткрыта. Внутри — темно. Я достал револьвер, пошёл медленно. Каждый шаг — как удар сердца. Подошёл. Заглянул внутрь.

Он сидел на полу, прислонившись к стене. Худой, бледный, глаза впавшие. Но жив. Живой. Фил Мерлоу. Его руки дрожали, как струны, его лицо было как у человека, который видел ад и выбрал не возвращаться.

— Вик? — голос был сиплый.

— Ты, чёрт возьми, жив.

Он усмехнулся. Больная улыбка.

— Не факт.

Я вошёл. Поставил револьвер на ящик. Помог ему встать. Он шатался, как пьяница.

— У тебя есть плёнка?

Он кивнул.

— Здесь.

Вытащил из-за пазухи конверт. Я взял его. Внутри — плёнка. Настоящая. Катушка и лист бумаги.

«Если я умру, покажите это Куперу в “Геральд”. Или любому, кто напечатает. Кроу убил Харриса. Я был там. Я снял это. Простите меня».

Подпись: Фил Мерлоу.

Я убрал плёнку. Поднял голову.

— Мы уходим. Сейчас же.

Он кивнул.

Мы вышли на улицу. Лола ждала у машины.

— Ты всё это время знала?

Она не ответила. Только смотрела на Фила, как на старого кошмара.

— Он не может остаться здесь, — сказала она. — Кроу ищет. Везде. Он убрал газетчика. Наверняка уже знает, что ты близко.

— Тогда нужно уходить. Сейчас.

— У меня есть предложение, — сказала Лола. — Мой знакомый едет завтра в Сан-Диего. У него фургон. Мы можем подсадить Фила. Он будет как груз. Без документов, без лишних глаз.

Я посмотрел на неё.

— Почему ты это делаешь?

— Потому что я тоже устала жить в страхе.

Я не поверил. Но выбора не было.

Мы повели Фила к машине. Он с трудом двигался. Я открыл заднюю дверь, он лёг на сиденье. Лола села рядом, я за руль. Мы тронулись, медленно. Вдали за холмом показались фары. Две. Нет — четыре. Машины.

Я выругался. Прибавил скорость. Лола посмотрела назад.

— Чёрт. Они. Кроу.

Я свернул на просёлок. Машины за нами. Быстро. Слишком быстро.

— Держитесь, — сказал я. — Сейчас будет весело.

Я выжал газ. Машина прыгала по кочкам. Пыль — как дым за нами. В зеркало — две «Форда», один чёрный, другой серебристый. Блестят, как смерть.

Они приближались.

Фил застонал. Лола держала его за плечи.

— Сюда, — крикнула она, — поворот слева!

Я вильнул. Узкая дорога, деревья с обеих сторон. Один из «Фордов» попытался войти следом — не влез. Его занесло, он врезался в дерево. Второй — за нами.

Я достал револьвер, протянул его Лоле.

— Если что — стреляй.

Она взяла. Рука не дрожала.

Мы выехали на перекрёсток. Я свернул резко, машина проскочила мимо нас, затормозила, попыталась развернуться.

— Быстрее! — крикнул Фил. Он уже пришёл в себя.

Я давил педаль. За холмом — шоссе. Спасение.

Или ловушка.

Мы вылетели на асфальт. Позади — шум, мотор. Они ещё идут.

Вперёд, Вик. До конца.

До полуночи.

Эпизод №13

Скорость — это не просто число на спидометре. Это когда каждый вдох — может быть последним, а каждый поворот — шанс вылететь в небытие. Асфальт под нами дрожал, как нерв перед выстрелом. Сзади — чёрный «Форд», прожигающий фарами нам спину. В зеркале — две тени. Одна за рулём. Вторая — рядом, с чем-то длинным на коленях. Я не хотел уточнять. В этой игре лишняя информация стоила слишком дорого.

— Сколько у нас? — спросила Лола, сжимая револьвер, будто это единственное, что ещё связывает её с жизнью.

— Пять патронов, — ответил я. — И ровно столько шансов дожить до рассвета.

Фил был на заднем сиденье, полусидя, с плёнкой, прижатой к груди, как будто она могла остановить пулю. Его лицо — меловое, глаза стеклянные, губы шевелятся без звука. Он что-то шептал. То ли молитву, то ли песню. Это было всё, на что он ещё был способен.

Я выжал педаль газа, машина взвыла, как пёс на цепи. Но «Шевроле» у нас был старый, уставший от жизни. А «Форд» сзади был свежий, злой и голодный. Мысли крутились в голове, как барабан револьвера: влево — холм, врезаться; вправо — мост, кончится через милю; прямо — шоссе, развязка, освещённая, но открытая как ладонь. Ни один вариант не был хорошим. Но я выбрал шоссе.

Всё-таки я верил в освещение. Даже когда оно не спасает.

— Они сближаются! — Лола обернулась, лицо белее её платья.

— Приготовься. Если будут стрелять — стреляй первой.

— А если промахнусь?

— Тогда промахивайся красиво. Пусть хотя бы запомнят.

Машина тряслась. Шины визжали. Фары впереди — это была станция техобслуживания. Закрыта, но ярко освещена. Я вильнул к ней. «Форд» за нами свернул следом.

Я бросил взгляд в зеркало. Вторая тень подняла руку. Что-то блеснуло. Дуло. Они целились.

— Ложитесь! — крикнул я, и в ту же секунду сзади раздался треск. Пуля ударила в крышу, потом в стекло. Осколки, как град, осыпались в салон. Фил застонал, сжал голову.

— Чёрт побери, — выдохнул я. — Всё, хватит.

Я резко затормозил. «Форд» не ожидал. Он пролетел мимо, потерял управление, врезался в бочину станции. Стук, грохот, свет замигал. Лола выглянула.

— Один из них выбрался!

Я выскочил, револьвер в руке. В темноте мелькнула фигура. Я навёл. Он приподнял что-то — оружие или руку, кто знает? Я нажал спуск.

Пуля ударила в грудь. Он отлетел назад, как кукла. Второй не появился.

— Лола! Забери Фила и вернись в машину!

Она кивнула, выбежала.

Я подошёл к телу. Парень лет тридцати, в сером, с ухмылкой, застывшей на губах. На шее — татуировка змея. Один из людей Кроу. Без сомнений.

Я слышал, как Лола завела двигатель. Я снова сел за руль. Шоссе теперь было пустым. Только неон над станцией мигал, как глаз мёртвого бога.

— Куда? — спросила Лола.

— В город. К Куперу. Сейчас.

— Уверен? Они ведь...

— Мы не доживём до утра, если не передадим плёнку. А если передадим — у нас будет шанс. Хоть один.

Лола кивнула.

Я ехал по шоссе, как по лезвию ножа. Фил сзади тихо дышал, как ребёнок. Или как мертвец. Я не смотрел на него. Просто гнал.

На светофоре возле Лонг-Бич нас подрезала серая машина. Я вжал тормоза. Окна у машины были чёрные. Не двигалась. Просто стояла. Напряжение натянулось, как жила под лезвием.

— Не шевелитесь, — сказал я.

Пауза. Мгновение. Две. Потом дверь чужой машины открылась. Медленно. Я поднял револьвер, навёл. Из салона вышел Джейк.

— Твою мать...

Он стоял, руки подняты.

— Вик. Не стреляй. Это я.

— Зачем ты здесь?

— Следил. От Кроу уехал. Он всё знает.

— Что именно?

— Что плёнка у тебя. Что Фил жив. Что вы идёте к прессе.

— Кто сказал?

— Лола.

Я перевёл взгляд на неё. Она смотрела на меня, как будто услышала чужое имя.

— Это ложь, — прошептала она.

— Правда? — спросил я. — А браслет с инициалами РК? Новый? А то, что ты знала, где Фил? Слишком легко?

Она молчала. Потом медленно сняла браслет. Бросила его на панель.

— Он заставил. Угрожал. Сказал — или я приведу тебя к Филу, или он убьёт моего брата. Он в тюрьме. Но Кроу может достать.

— И ты повела нас как на заклание?

— Я думала, он отпустит...

— Он не отпускает, Лола. Никогда.

Джейк открыл дверь.

— У меня есть место. Надёжное. Там можно передохнуть. На пару часов.

Я посмотрел на Фила. Он был бледен, но глаза открыты. Он кивнул.

— Давай.

Мы поехали за Джейком. Впереди маячил рассвет. Небо начинало светлеть. Но до света ещё была ночь.

И, чёрт побери, она ещё не закончилась.

Эпизод №14

Ранчо лежало на окраине, между холмами и пыльной дорогой, по которой редко проезжали даже почтовые фургоны. Дом — старая одноэтажная постройка, с облупившейся краской и скрипучим крыльцом, напоминал уставшего быка: морда в земле, глаза прикрыты, но если разбудишь — может затоптать.

Мы ехали молча. Джейк вёл машину, смотрел вперёд, не моргая. Лола рядом с Филом, руки у неё дрожали — от страха, от стыда или от всего сразу. Фил молчал. Он выглядел так, будто уже пережил собственные похороны и теперь ехал на репетицию чужих.

Я сидел сзади, револьвер на коленях, сигарета во рту. Курил, хотя вкус давно уже не чувствовал. Только горечь. Её хватало.

Джейк свернул с трассы. Гравий скрипел под колёсами. За поворотом показался сарай, затем сам дом. Вокруг — ни души. Только ветер и ночь.

— Здесь, — сказал Джейк. — Место старика Маллори. Он умер пять лет назад. Дом стоит пустой. Никто не ездит.

— Надолго нас хватит? — спросил я.

— На сутки точно. Потом — сам чёрт нас найдёт.

Мы вышли. Фил шёл с трудом, как человек, который каждый шаг делает в долг. Я помог ему подняться по ступенькам. Дом встретил нас тишиной. Пахло древесиной, старой пылью и, странно, ванилью — как будто кто-то когда-то здесь ещё верил в уют.

Мы уложили Фила на диван в большой комнате. Он застонал, закрыл глаза. На виске у него выступил пот.

— Ему нужен врач, — сказала Лола.

— Сейчас всем нужен врач. Но у нас только пули и молчание, — ответил я.

Я прошёлся по дому. Проверил окна, двери, чердак. Одна винтовка в кладовке — старая, с одним патроном. Как память. Поставил её у двери. Вернулся.

— Фил? — позвал я.

Он открыл глаза. Смотрел на меня, как на последнюю надежду.

— У тебя была камера?

Он кивнул.

— Где?

— Я оставил её у пастора в Ковина. Он прячет её. Я сказал — на случай, если что-то случится со мной.

— Имя?

— Мартин. Пастор Мартин Бэнкс. Церковь «Христа Спасителя». Маленькая, почти заброшенная.

Я записал.

— Что на плёнке?

Он медлил.

— Там всё. Как Кроу встречается с Харрисом. Как они спорят. Как Кроу достаёт пистолет. Как стреляет. Потом — тела. Как его люди их уносят. Я снял через щель в ширме. Они думали, я уже ушёл.

Я выдохнул. Сел рядом.

— Ты понимаешь, что это может разрушить всё?

Он кивнул.

— Я и надеялся.

— Почему ты молчал? Почему убежал?

— Я не герой, Вик. Я музыкант. Я не знаю, как быть смелым. Я просто знал, что если останусь — умру. А потом… я увидел, как Лола приходит, говорит, что хочет помочь, а потом на неё надели браслет с инициалами Кроу. Я понял: они везде. Я спрятался. Как трус.

Я взглянул на Лолу. Она отвела взгляд. Плакать она уже не умела.

— Завтра утром едем в Ковину. Забираем плёнку. Потом — к Куперу. Пусть газета заговорит.

— А если они нас настигнут раньше? — спросил Джейк.

Я поднял револьвер.

— Тогда они услышат всё, что мы знаем. В шесть выстрелов.

Ночь была долгой. Я сидел у окна, курил, слушал тишину. Лола спала на кресле. Джейк дремал у двери. Фил дышал неглубоко, но ровно.

На улице гудел ветер. Где-то вдалеке — койот. Или человек. Разницы не было.

Я думал о Кроу. О Роксане. О тех, кто умер, чтобы мы дошли до этой ночи. О Сниффи. О Купере. О женщине в зелёном платье, которая сказала мне: «Я знаю, где он». Может, в тот момент всё и началось.

А может — началось гораздо раньше. В тот день, когда я открыл дверь и увидел в ней Роксану. Женщину, пахнущую бедой и бурбоном.

Я посмотрел на часы. Три сорок пять.

— Ещё немного, — прошептал я. — Ещё чуть-чуть.

Я сжал револьвер.

До рассвета оставалось три часа.

И я собирался встретить его — живым. Или с последней пулей.

Эпизод №15

Я проснулся до рассвета, как всегда. Мозг работал ещё с тех пор, как я закрыл глаза. Во снах — тень Роксаны, звуки джаза и лицо Кроу, хрустящее под подошвой. Но в реальности всё было тише. И опаснее.

Ранчо дышало, как старик на последнем издыхании. Дом скрипел, ветер гулял между досок. Я встал, налил себе воды — жестяной вкус, но живая. Лола спала на диване, подложив под голову свой плащ. Джейк дремал в кресле с винтовкой на коленях, будто охранял нас не по долгу, а по совести. Я посмотрел на Фила. Он тоже спал, но не глубоко — во сне подёргивался, как будто пытался увернуться от чьей-то пули. Или своей вины.

Я знал: больше мы здесь не задержимся. Время — главный враг. А у Кроу оно с пистолетом.

Когда свет пробился сквозь треснувшие ставни, мы позавтракали тем, что нашли на кухне: банкой фасоли и двумя глотками виски на троих. Голод не был самым страшным, что нас преследовало.

— Поедем сразу, — сказал я, глядя на Фила. — До Ковины — меньше часа. Потом — в редакцию. Купер ждёт.

— А если они перехватят? — спросил Джейк, протирая винтовку.

— Тогда сдохнем красиво.

Лола молча собрала свои вещи. На ней было старое серое пальто, волосы собраны, лицо — камень. Она уже знала, что назад дороги нет.

Фил держался. На ногах стоял неуверенно, но глаза были живые. Страх ушёл, осталась только решимость. Он знал: или сегодня — или никогда.

— Плёнка у тебя? — спросил я.

Он кивнул, вытащил из внутреннего кармана куртки плотно замотанную катушку. Я взял её, положил в бардачок машины. Мы выехали на трассу в шесть двадцать.

Дорога к Ковине шла через низины и редкие холмы. Утро было серым, как прокуренный потолок. Я ехал быстро, но не безумно — знал: если нас кто-то ищет, то он уже не торопится. Он знает, что мы в капкане.

Церковь стояла на окраине. Небольшая, деревянная, со скрипучими ступенями и крестом, обшарпанным от времени. Внутри было пусто. Только скамьи, пыль и свечи, которым никто давно не давал шанса погореть.

Мы вошли. Слышно было только, как скрипят наши шаги.

Пастор Мартин Бэнкс оказался невысоким, сухим стариком с глазами, в которых читалась печаль по каждому, кто входил и уже не выходил. Он узнал Фила, обнял его, как сына.

— Я молился, чтобы ты вернулся живым, — сказал он.

— У меня мало времени, — ответил Фил. — Я пришёл за плёнкой.

— Она у меня. Под алтарём.

Пастор подошёл к передней части зала, открыл люк, достал металлическую коробку, достал из неё вторую катушку. Протянул мне.

— Я не смотрел, — сказал он. — Не моё это.

— Спасибо, — коротко бросил я.

Мы вышли. Фил остался у машины, я обернулся — и вдруг заметил: Джейк застыл.

— Что?

Он кивнул на край улицы.

— Вон там. «Бьюик». Чёрный. Сидит кто-то. Ждут.

Я прищурился. Фары не горят. Машина в тени дерева. Да, кто-то внутри. И, скорее всего, не для проповеди.

— Быстро в машину, — скомандовал я. — Пастор, останьтесь внутри.

Мы прыгнули в салон. Я завёл мотор. «Бьюик» сдвинулся. Я нажал газ. Началась игра в догонялки.

Дорога узкая, уходила влево. Я свернул. «Бьюик» за нами. За холмом — развилка. Влево — дорога к шоссе, направо — просёлок. Я свернул направо.

— Это тупик, — сказал Джейк.

— Пусть думают, что мы — идиоты.

Я нажал на тормоза, свернул за пригорок, заехал в заросли. Глушил мотор. Мы замерли.

«Бьюик» промчался мимо.

— Сейчас, — прошептал я. — Пять, четыре, три, два…

«Бьюик» резко тормозит. Поняли, что мы не ушли на шоссе. Начинают разворачиваться.

— Вперёд! — крикнул я.

Мы выскочили. Машина застонала, но пошла. Вылетели обратно на дорогу. «Бьюик» уже начал погоню.

— До города тридцать минут, — крикнула Лола. — Успеем?

— Если не сдохнем раньше, — сказал я.

Сзади — выстрел. Пуля врезалась в заднее стекло. Ещё одна — рикошетом в крышу. Я вильнул. Джейк высунулся с винтовкой.

— Не стреляй, пока не подойдут ближе, — сказал я.

Он кивнул. Сжал винтовку.

Шоссе пошло под уклон. Мы вылетели на мост. «Бьюик» за нами. Три выстрела — один в крыло, второй в крышу, третий — куда-то в бок. Потом — щелчок. Джейк выругался.

— Перезарядка!

— Сиди, — сказал я. — Держитесь.

Перед нами — поворот. После него — город. Купер. Газета. Спасение.

Я вдавил педаль. Машина застонала. Сердце стучало, как молот по наковальне.

Поворот. Впереди — город.

Я засмеялся. Зло. Громко.

— Почти доехали, чёрт вас побери!

И тут — выстрел. Один. Точный.

Переднее стекло треснуло. Я почувствовал, как кожа рвётся на плече. Рука онемела. Револьвер выпал. Машина пошатнулась.

— Вик! — крикнула Лола.

— Нормально! — крикнул я сквозь зубы. — Ещё чуть-чуть…

Мы ворвались в город, как смерч. Сзади — «Бьюик», уже догоняющий.

— Купер знает, что мы едем? — спросил Джейк.

— Он ждёт. Газета открыта. Пленку — ему. Только бы дожить…

Я сжал зубы. Рука ныла. Кровь капала на руль.

Но город уже был рядом. И если мы умираем — то с именами. С уликами. И с последним словом, сказанным в правильную сторону.

Эпизод №16

Асфальт уходил из-под колёс, как время умирающего. Машина дрожала на каждой выбоине, будто от страха. За нами — фары. Светили жёлтым, как глаза хищника в темноте. Я не смотрел в зеркало: знал, что увидел бы там смерть — настойчивую, уверенную и на четырёх колёсах.

Фил стонал на заднем сиденье. Лола прижимала к его боку тряпку, пропитанную кровью. Джейк сидел рядом, сжимая винтовку. Он молчал. Ему не нужно было говорить — он знал, как близко всё подошло к краю.

Я вдавил педаль до пола.

— Мост через минуту, — сказал Джейк. — А потом лес.

— Отлично. Там и утонем, — ответил я.

Фары за спиной приблизились. Пули ещё не летели, но это было делом времени. Может, у них не хватало угла. Может, просто играли. Кроу любил играть. Особенно, когда фишками были жизни.

Мы свернули с основного шоссе. Гравий ударил по колёсам, пыль взметнулась, как призрак. Слева — ручей, справа — скалы. Дорога сузилась.

— Если мы не свернём сейчас, — сказал Джейк, — дальше не будет поворотов. Только смерть.

— Тогда держись.

Я резко дёрнул руль вправо. Машина взвизгнула, как раненый зверь, и юзом пошла вниз по склону. Позади затормозил «Бьюик», его фары погасли. Они не рискнули.

Мы летели сквозь кусты. Капот стучал по веткам, колёса прыгали по камням. Я не знал, куда еду, но ехал. Просто чтобы быть не там, где они.

Через пару сотен ярдов машина врезалась в дерево. Я влетел лбом в руль. Всё померкло на секунду, но я был жив. Повернулся. Все живы. Фил — без сознания. Лола — в слезах. Джейк — с рассечённой бровью.

— Вылезаем! — скомандовал я.

Мы вышли. Вокруг — лес. Тёмный, глухой. Тот самый, в котором даже сова шепчет.

— Куда? — спросила Лола.

— Вниз. К ручью.

Мы шли в темноте. Фил шёл, опираясь на Джейка. Я — сзади, с револьвером наготове. Сердце билось в ритме выстрела. Каждый шорох — будто кто-то на прицеле.

Через двадцать минут мы добрались до воды. Мелкая, быстрая. Я присел. Умыл лицо. Холодная. Живая.

— Переждали здесь. До утра, — сказал я.

— А если они найдут нас? — спросила Лола.

— Тогда придётся стрелять. Или петь похоронные песни.

Мы спрятались под склоном. Ночь шла медленно. Тишина была вязкой. Иногда где-то шумели ветви. Один раз — крик лисы. Или человека.

Я сидел с револьвером на коленях. Лола прижалась к Филу, укрыла его плащом. Джейк лежал у дерева, глаза открыты. Он не спал. Мы оба знали: в этой ночи нельзя спать. Только ждать.

— Знаешь, Вик, — прошептал он. — Я ведь не хотел в это лезть. Думал — отработаю, отложу, исчезну.

— Но не исчез?

— Нет. Потому что ты — единственный, кто дышит против ветра.

— А ты — единственный, кто ещё не предал. Полностью.

Он усмехнулся.

— Не зарекайся.

Мы сидели до рассвета. Фил бредил. Лола шептала ему на ухо. Что-то тёплое. Или прощальное.

На рассвете я встал.

— Пора идти.

— Куда?

— В город. Пешком. По просёлку. Три мили до шоссе.

— А дальше?

— Купер. Газета. Плёнка. Истина. Или смерть.

— По старому маршруту? — спросил Джейк.

— По единственному.

Мы поднялись. Оглянулись. Лес был безмолвен. Как будто ничего не случилось. Как будто мы были просто туристами, заблудившимися между днём и ночью.

Но мы знали: эта ночь была последней. Либо для нас. Либо для Кроу.

И мы были готовы.

Эпизод №17

Утро было глухим, как выстрел в подушку. Воздух стоял тяжёлый, промасленный, как в моторном отсеке грузовика. Мы шли по просёлку, пятясь от ночи, как от драки, в которую ввязались слишком поздно и без плана. Фил шел между нами — Джейк поддерживал его слева, я — справа. Лола шагала позади, молча, с глазами, в которых уже не было ни страха, ни надежды. Только выгоревшая боль.

Шоссе показалось за холмом. Его полосы мерцали под утренним светом, как лезвия на конвейере. Вдалеке, почти на горизонте, белела вывеска: «Daily Herald». Газета, где работал Купер. Газета, которая могла всё изменить.

Я почувствовал, как что-то сжимается в животе. Может, предчувствие. Может, просто бурбон, выпитый на голодный желудок ещё позавчера. Джейк остановился.

— Посмотри.

Я поднял взгляд. Перед зданием газеты — тёмная машина. Водитель внутри. Курит. Стекло опущено. Играет музыка. Джаз. Я узнал голос — Элла Фицджеральд. Любимая у Кроу. Совпадения в этом городе бывают только в некрологах.

— Он здесь, — сказал я. — Сам. Или с кем-то. Но точно не для интервью.

— Что делаем? — спросил Джейк.

Я вытащил револьвер, проверил барабан. Все пять патронов на месте.

— Идём. Вместе. Спокойно. Как будто у нас назначена встреча. Если он стреляет — стреляем в ответ. Если говорит — слушаем. Но только до первого вранья.

Фил еле кивнул. На лице — белизна гипса. Он держал плёнку под курткой, как ребёнка.

Мы двинулись. Асфальт под ногами отдавал пустотой. Шли медленно, как приговорённые. Машина замерла. Сигара в руке водителя дрогнула. Потом дверь открылась.

Рэндолф Кроу вышел на утренний свет, как будто это был его собственный театр. Костюм светло-серый, галстук — винного цвета, улыбка — аккуратная, как нож после заточки. Рядом — двое. Один — с узкими глазами, второй — без шеи. Типичная охрана.

— Вик, — сказал он. — Как всегда вовремя.

— Кроу.

— А вот и наши герои. Музыкант. Женщина. Солдат удачи. Целый ансамбль. Осталось только сыграть финальную песню.

— Мы принесли тебе подарок, — сказал я. — Плёнка. Ты же любишь смотреть в прошлое?

Он улыбнулся шире.

— Я люблю, когда прошлое остаётся прошлым.

Я достал плёнку, показал. Он кивнул. Щёлкнул пальцами. Один из охранников пошёл к нам.

— Назад, — сказал я. — Она пойдёт только Куперу. Или в полицию. Ты выбери.

Кроу сделал шаг вперёд. Руки в карманах. Глаза — как у боксера перед ударом.

— Ты ведь знаешь, Вик, — произнёс он, — что даже если ты добежишь до редакции, я всё равно вытащу тебя оттуда. Только уже в чёрном мешке. Ты знаешь это. Я знаю это. Все знают.

— Тогда сделай это сейчас. Потому что если я зайду внутрь — назад ты уже не получишь ничего. Ни этой плёнки, ни свободы.

Он замер. Потом, медленно, достал из кармана сигару. Закурил.

— Ты же не герой, Рено. Ты — ржавый болт в старом механизме. И твоя работа — просто трещать.

— А твоя — развалиться, — ответил я.

Тишина. Даже ветер затаился. Я чувствовал, как Лола за спиной сжимает кулак. Фил тяжело дышал. Джейк — уже положил палец на спусковой крючок своей винтовки.

Кроу выдохнул дым, поднял глаза.

— Ладно. Иди. Отдай плёнку. Покажи миру. А потом — готовься. Потому что ты откроешь дверь, но не выдержишь урагана, который за ней.

— Посмотрим.

Я повернулся, направился к зданию. Они не стреляли. Даже когда мы подошли ко входу. Даже когда открылась дверь и Купер вышел навстречу — в твидовом пиджаке, с трубкой в зубах и лицом, которое видело слишком многое, чтобы удивляться.

— Вик? — удивился он.

— У нас есть история.

Он взял катушку, молча. Посмотрел на меня. Потом на Фила. Потом — на Кроу, всё ещё стоящего у машины.

— Тогда проходите. Пора что-то публиковать.

Мы вошли внутрь. Я закрыл за собой дверь.

А снаружи — город продолжал дышать.

Пока.

Эпизод №18

Редакция «Daily Herald» с утра напоминала корабль перед бурей: вроде всё на месте — столы, стулья, кофеварка, старые пишущие машинки и папки, сваленные в кучу, — но воздух дрожал, как перед выстрелом. Купер был в своём кресле у окна, трубка дымела в зубах, глаза щурились — он всё ещё не мог поверить, что именно он держит в руках катушку, на которой, возможно, записано убийство сенатора США.

— Ты уверен, Рено? — спросил он, когда плёнка легла на стол перед ним. — Что это не очередной дешёвый трюк? Что ты не втягиваешь меня в то, за что потом будут раскапывать мои кости бульдозером?

— Уверен, — ответил я. — На ней Рэндолф Кроу убивает Харриса. Камера — скрытая. Свидетель — Фил Мерлоу. Он здесь, внизу, с охраной. Его можно допросить. Если он доживёт до вечера.

Купер снял трубку, сделал звонок. Его голос стал коротким, резким, как щелчки по лезвию: — Дженкинс? Срочно. Монтажная. Да, я сказал — срочно. И подготовь комнату для просмотра. У нас материал, за который нас могут либо убить, либо номинировать на Пулитцера. Пока не ясно, что быстрее.

Он положил трубку, затем указал мне на диван.

— Садись, расскажи всё по порядку. Откуда ты взял эту плёнку?

Я выдохнул, в голове прокрутились дни и ночи, трупы, сигары, погони, предательства и лица, которые теперь не появятся больше ни в одном кадре.

— Я начал с пропавшего пианиста. Его звали Фил Мерлоу. Его сестра, Роксана, пришла ко мне и сказала: он пропал. И попросила найти его. Я не знал, что это приведёт к Кроу. Не знал, что за музыкой скрывается героин. Что за пальцами пианиста — грязные деньги и кровь. Я искал Фила, а нашёл политику, смерть и страх. Он — не герой. Но он снял правду. И теперь вы либо обнародуете её, либо вас похоронят вместе с ней.

Купер долго смотрел на меня. Потом кивнул.

— Ты вымотан, Рено. Но если то, что ты говоришь, правда, — это не просто история. Это бомба.

— Она уже тикает.

Через десять минут нас позвали в монтажную. Плёнку запустили. Из динамиков — шорох, потом голос. Хриплый. Мужской. Кроу.

— Ты думал, я не узнаю, что ты лезешь в дела, Харрис?

— Это не твои дела, Кроу. Это государственный контракт. Ты не можешь вмешиваться.

— Я могу, если плачу за твою кампанию. Или ты забыл, кто тебе дал старт?

На экране — тени, силуэты. Камера дрожит, звук — с помехами. Потом вспышка. Выстрел. Тело Харриса падает. Мужчина в костюме подаёт Кроу пистолет с глушителем. Ещё один выстрел. Камера падает.

Купер остановил. Все молчали. Дженкинс — редактор видео — вытаращил глаза.

— Это… это… чёрт, да это политическое убийство!

Купер выдохнул и сказал:

— Готовьте выпуск. Я звоню федеральному прокурору.

— Ты уверен, что выживешь до вечера? — спросил я.

— Нет, — ответил он. — Но если я не выйду с этим в эфир, я точно не выживу в собственных глазах.

Он вышел из комнаты.

Я остался. У меня тряслись руки. Я знал, что сделал своё. Но я знал и другое: если Кроу узнает, что плёнка попала в редакцию — он не уйдёт, пока все мы не будем в могиле.

Я вернулся в холл. Фил сидел, прижавшись к стене. Лола рядом. Джейк стоял у двери с винтовкой. Они не задавали вопросов. Они ждали. И я знал, чего.

— Опубликуют? — спросил Фил.

— Да. Сегодня. Вечером. Выпуск в шесть.

Он кивнул. Улыбнулся впервые за много дней.

— Тогда, может, я не зря жил.

— Или не зря сбежал, — сказал я.

— Смысл — один.

Мы поднялись в кабинет Купера. Там уже собрались репортёры. Кто-то звонил, кто-то печатал, кто-то спорил. Я чувствовал, как оживает старая машина журналистики. Она скрипит, она старая, но она ещё может ударить.

И тут в здание вошёл человек.

Высокий. В сером пальто. Шляпа. Папка в руках.

— Агент ФБР Маршалл, — представился он. — Мне сообщили, у вас есть материал, касающийся убийства сенатора Харриса.

Купер передал плёнку.

— Мы её уже смотрели. Мы публикуем сегодня.

Агент молча кивнул. Положил плёнку в папку.

— Я должен сопроводить её в бюро.

— А копия? — спросил Купер.

— Уже в пути. Вы защищены. До поры.

Я понял: началась игра покрупнее. И она уже не в руках Кроу.

Через два часа вышел экстренный выпуск. На первой полосе — лицо Кроу. Заголовок: «Сенатор Харрис: убийство и мафия. Фильм, который вы не забудете».

Город вздрогнул.

А мы ждали.

Вечером я вышел на улицу. Фары на углу. Знакомая машина.

Но она не поехала за мной.

И это значило, что Кроу начал бояться.

И, возможно, проигрывать.

Эпизод №19

Газета вышла в шесть ноль-ноль. К полседьмому город уже знал, кто убил сенатора Харриса. Лос-Анджелес дрогнул — не от страха, а от неожиданности: оказалось, что правда ещё может звучать громче, чем рев мотора чёрного «Бьюика» у обочины.

Я сидел на скамейке у входа в редакцию. В руке — свежий выпуск «Herald». На первой полосе — чёрно-белый снимок Рэндолфа Кроу, остановленный кадр с плёнки: лицо в полоборота, глаза узкие, рука с пистолетом. Подпись гласила: «Хозяин города или убийца с сигарой?» Под статьёй — подпись Купера. Прямая, как выстрел.

Фил спал внизу, на раскладушке в комнате архивариуса. Лола была рядом с ним. Джейк дежурил у черного входа с винтовкой на коленях. Каждый в этой истории получил свою позицию, как на шахматной доске. И казалось, что мат близко. Только вот неясно — кому.

Подъехала машина. Полицейская. Вышли двое. Один в форме, второй — в штатском, с лицом, которое больше подходит для судьи, чем для следователя.

— Вик Рено? — спросил второй.

— Он самый.

— Лейтенант Латимер. Департамент по особо важным делам. Можно вас на минуту?

Я встал. Пошли в сторону. Латимер говорил тихо, но твёрдо.

— Мы получили подтверждение: плёнка подлинная. Сенатор Харрис действительно был убит Кроу. Экспертиза окончательна. Судебный ордер уже подписан. Сегодня ночью мы берём Кроу.

— Ночью?

— У нас есть сведения, что он собрался сбежать. Частный аэродром у Сильвера. Часов в одиннадцать вечера. Мы перекроем.

— Вам не мешает, что газета опубликовала материал раньше, чем вы шевельнулись?

Он усмехнулся.

— Это уже не имеет значения. Вы разбудили Лос-Анджелес, Рено. И теперь он проснулся.

Я смотрел, как они уходят. И понимал: к утру Кроу может оказаться в камере. Или — в багажнике. Всё зависело от того, насколько хорошо он приготовил план «Б».

Когда стемнело, мы остались в редакции. Купер не ушёл домой. Он сказал, что когда печатаешь такое, лучше не спать пару дней. Он знал, что Кроу ещё сделает ход. И я тоже знал. Он не тот, кто уходит молча.

В девять вечера в редакцию пришла Роксана.

Я не видел её с того самого дня, когда всё началось. Она выглядела по-другому: устала, взрослее. В глазах — тревога.

— Я пришла, — сказала она, — потому что знаю, что он попытается найти тебя. И, скорее всего, меня. И если он ещё жив — он захочет перед смертью сказать тебе что-то.

— Почему мне?

— Потому что ты тот, кто разрушил всё, что он строил.

Я проводил её в кабинет Купера. Там уже сидели Лола и Джейк. Фил поднял голову, когда увидел сестру. И улыбнулся. Улыбка была настоящей — такой он не улыбался с тех пор, как исчез.

Они обнялись. Без слов.

Я вышел на улицу. Внизу на стоянке стоял знакомый «Бьюик». Только в этот раз — пустой. Никого внутри. Стекло — треснутое. На крыше — свежий вмятина. Похоже, кто-то знал, что мы здесь. И просто хотел показать, что тоже умеет ждать.

Я вернулся в кабинет. Все молчали.

— В одиннадцать — захват, — сказал я. — Аэродром в Сильвере. Полиция готовит засаду.

— Он не успеет? — спросила Лола.

— Если повезёт — нет. А если нет — значит, мы встретимся снова. Только уже в аду.

Купер достал бутылку виски. Разлил по стаканам.

— За то, что правда — всё-таки оружие, — сказал он.

Мы выпили. Каждый — за своё.

В десять тридцать раздался телефонный звонок. Старый аппарат, хрипящий, как лёгкие старого курильщика. Купер снял трубку. Послушал. Потом протянул мне.

— Тебе.

Я взял трубку.

— Рено, — сказал я.

— Привет, Вик.

Голос. Спокойный, низкий. Узнаваемый.

Кроу.

— Ты быстро, — сказал я.

— А ты — предсказуем. Я знал, что ты пройдёшь этот путь до конца. До газеты. До Купера. До последней статьи. Ты сделал это. Поздравляю.

— Спасибо. У тебя десять минут, пока тебя не арестуют.

Он усмехнулся.

— Думаешь, я буду ждать, пока они подкатят ко мне с наручниками? Я не настолько глуп.

— Тогда зачем звонишь?

— Чтобы сказать: ты выиграл. Но только эту партию. А игра — продолжается. Ты уничтожил мою репутацию. Хорошо. Но у меня остались деньги. Люди. И память. А у тебя? Пара пуль и старый плащ?

— У меня есть улица, Кроу. Она теперь дышит без тебя.

Пауза. Потом он сказал:

— Я уезжаю. Навсегда. И если ты ещё раз полезешь в мою жизнь — умрёшь первым. Прощай, Рено.

Он повесил.

Я положил трубку. Все смотрели на меня.

— Он знает, — сказал я. — Всё знает. И он уходит. Не сдается.

— Что делать? — спросила Лола.

Я посмотрел на часы.

— Ждать. До одиннадцати.

Через сорок минут — выстрел.

Не в нас. На аэродроме. В заголовках утренней газеты, которую ещё не напечатали.

Кроу не сдался.

Он открыл огонь.

И больше никто его не видел.

Никогда.

Эпизод №20

Утро пришло медленно. Оно не торопилось. Оно ползло, как боль в ребрах после драки. Я встретил его на крыше редакции, в пальто, которое давно просилось в прачечную, и с сигаретой, которая погасла ещё час назад. Лос-Анджелес снизу был тих — как будто город на миг потерял голос. Может, от страха. Может, от того, что впервые за долгие годы его законы поменялись.

Вчерашний выпуск «Herald» разошёлся тиражом быстрее, чем виски в баре в день похорон. Люди читали. И молчали. Газета говорила за всех. Фильм, доказательства, документы, показания — всё вывалено на свет. А свет, как известно, не любит грязи. Он её показывает.

Я знал — Кроу не сдастся. Он не был тем, кто склоняет голову. Он был тем, кто умирает с револьвером в руке. Так и вышло. Полиция пошла на аэродром точно по графику. В десять пятьдесят семь их встретила очередь из автомата. Он сражался. Один. Никто не выжил из его людей. Его тело не нашли. Только кровь на полу ангара и пустая сигара в пепельнице.

Может, он мёртв. Может — ушёл. Может, это был двойник. Или фантом. Но на улицах перестали шептать его имя. Это главное.

Редакция уже кипела. Купер сидел у телефона, разговаривал с Нью-Йорком. Репортёры бегали, как тараканы при включённом свете. Кто-то писал некролог. Кто-то — вторую статью. Кто-то пытался найти мать Кроу. Все хотели долбануть ещё громче.

Я спустился вниз. В комнате для гостей спал Фил. На диване. Уже не стонал, не дрожал. Просто спал. На его лице — тень улыбки. Как у человека, который выполнил своё. Я не стал его будить.

Лола была на кухне. Заваривала кофе. На ней — рубашка из шкафа Купера. Волосы собраны. Вид у неё был такой, будто она стояла на краю чего-то важного. И не знала — прыгать или нет.

— Пьёшь? — спросила она, не глядя.

— Только если яд.

Она улыбнулась.

— Тогда тебе стоит спуститься в бар напротив. Там с вечера открыли бутылку в честь твоей статьи.

— Не моей. Его. — Я кивнул на потолок. — И Купера.

— Ты ведь всё равно не останешься?

— Куда уж мне. Я всегда ухожу, когда всё заканчивается. Иначе начинаю лезть туда, где уже всё сказано.

— А если я попрошу остаться?

Я замолчал.

Потом подошёл. Обнял её. Мягко. Не как любовник. Как кто-то, кто благодарен.

— Ты уже осталась в этой истории. Этого достаточно.

Джейк сидел у входа. Он сменил винтовку на газету. Читал внимательно. Как будто искал там себя. Я сел рядом.

— Видел, как закончился спектакль? — спросил я.

— Видел. Ты написал финал. А мы выжили.

— Не все.

— Но достаточно.

Он протянул мне газету. Я пробежал глазами заголовки. Официально: Кроу — мёртв. Власти расследуют. Связи в полиции, бизнесе, политике. Всё вываливается наружу, как гнилая плоть.

Я сложил газету. Сжал в руках.

— Думаешь, они всё зачистят?

— Нет. Не в этот раз. Слишком шумно. Слишком явно. А публика проглотила. Теперь ей надо ещё. Они захотят видеть кровь. Они захотят новых жертв.

— Тогда мне пора.

— Куда?

— Не знаю. Может, в Сан-Диего. Там тихо. Может, в Техас. Там хоть жарко. Главное — подальше от людей, которым теперь нечем заняться.

Он кивнул. Мы пожали руки. По-мужски. Без слов.

Купер вышел позже.

— Ну что, Вик?

— Всё. Всё, что можно было сделать, мы сделали.

— Ты думаешь, он мёртв?

— Думаю, да. Хочется думать. Но я уже научился не верить в смерть без тела.

— Если он вернётся…

— Я буду ждать.

Он достал из ящика конверт. Протянул мне.

— От благодарных читателей. И одного человека в Вашингтоне. Не спрашивай. Просто возьми.

Я взял. Не заглядывал. Знал — там достаточно, чтобы жить ещё год. Или уехать далеко. Или просто забыться.

Когда я вышел на улицу, город уже жил новой жизнью. Солнце било по мостовой, прохожие читали газеты, машины спешили. А на углу стояла афиша. Старый кинотеатр. Фильм-ноар. На ней — силуэт мужчины в плаще, и надпись: «Он не простил. Он вернулся».

Я усмехнулся. Свернул за угол. Зашёл в бар.

Бармен кивнул. Узнал.

— На счёт редакции.

Я выпил. Медленно.

И вышел.

Шёл, не оборачиваясь.

Потому что у меня не было прошлого.

Только улица. И правда.

А её не убьёшь.

Конец.

Уважаемые читатели! Ссылка на следующую часть: https://dzen.ru/a/aEWvfqlaymyfbveK