Плоть От Плоти и Тени Над Рекой
1.
«Москвич» вернулся на рассвете. Не с гудком, а с тихим, усталым скрежетом тормозов. Сергей и Пашка, не спавшие всю ночь, прильнули к щели в ставне. Анна Петровна вышла из машины. Одна. Ее лицо было маской из запекшихся слез, грязи и немого ужаса. Она не плакала сейчас. Она казалась выжженной изнутри. Она шла к дому не спеша, походкой сомнамбулы, не глядя по сторонам, игнорируя жужжание мух, которое с первыми лучами солнца снова усилилось, заполнив воздух густым, больным гудением.
Они бросились открывать дверь.
– Мама! – Пашка кинулся к ней, но остановился в шаге, увидев ее глаза. Они были такими же пустыми, как у Николая вчера, но не мёртвыми – в них тлела бездонная боль и что-то сломанное. – Мама... Папа?..
Анна Петровна прошла мимо него, как сквозь воздух. Запах больницы – антисептиков, лекарств, но под ним – все тот же сладковатый тлен – ворвался в избу вместе с ней.
– Они... они ничего не смогли, – ее голос был монотонным, лишенным интонаций, словно она читала чужие слова. – Кровь... не их группа. Не человеческая, говорили. Ядовитая. Отравление какое-то. Пытались... переливать... – она содрогнулась. – Его кровь... она... она пожирала донорскую. Как кислота. А потом... потом он встал. Просто встал. Сорвал капельницы. Они пытались его удержать... Он был... сильный. Как бешеный бык. Вышел. Исчез. Они искали... – она бессмысленно оглядела комнату. – А я... села в машину. И приехала. Он ведь... он придет сюда? Как тогда? Вечером?
– Мама, он уже был! – вырвалось у Пашки. – Вчера! Он пришел! Посмотрел на дом... и ушел! К реке!
Анна Петровна медленно повернула голову к сыну. Казалось, слова доходили до нее через толщу воды.
– К реке... – она повторила. – Да... конечно. Туда. К ней. – Она вдруг резко схватилась за стол, ее тело содрогнулось в беззвучном рыдании. – Он мой... мой Коля... а теперь он... её. Плоть от ее плоти. Как Агафья.
– Что нам делать? – спросил Сергей, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Он думал, Анна Петровна привезет хоть какую-то надежду, помощь. Вместо этого она привезла подтверждение самого страшного кошмара.
– Делать? – она подняла на него свой сломанный взгляд. – Ждать. Ждать, когда она придет за нами. Или... или пойти к ней самим. Может, тогда... тогда она вернет его душу? – в ее голосе прозвучала безумная, отчаянная надежда.
– Мама, нет! – закричал Пашка. – Бабка Лиза говорила...
– Бабка Лиза! – Анна Петровна вдруг засмеялась. Резко, истерично. – Что она сделала? Нитки дала? От которых толку, как от козьего молока от бешенства! Нет! Нет больше бабок! Нет врачей! Нет Бога! – ее крик сорвался в визг. – Есть только Она! И ее лес! И ее река! И мы... мы просто мухи в ее паутине! Ждем, когда она проголодается!
Она схватила со стола нож для хлеба, нелепо махнула им в воздухе, потом бросила на пол и, рыдая, снова схватилась за голову. Ее истерика была страшнее любого крика. Это был звук окончательно разбитого разума, столкнувшегося с непостижимым ужасом.
2.
Сергей вытащил оглушенного Пашку на улицу. Жужжание здесь было громче, назойливее. Мухи вились не только над помойками, но и кружили вокруг окон домов, садились на лица статуй Ленина у мертвого Дома культуры, на покосившиеся кресты кладбища. Деревня медленно просыпалась, но не к жизни – к кошмару. Из некоторых домов доносились крики, плач. Двери были заперты, ставни закрыты. На воротах у Федора (вернее, где они были) – зияла дыра, выломанная изнутри. Он так и не вернулся.
– Надо к бабке Лизе, – сказал Сергей, стараясь говорить твердо. – Она... она единственная, кто хоть что-то знает. Может, есть способ... не победить, а... спрятаться? Уйти? Хотя бы тебя с мамой.
– А твои? – спросил Пашка тупо. – Твоя мать? Отец? Они в городе...
Сергей сглотнул. Его родители уехали на неделю к родне. Они были в безопасности. Пока. Но мысль, что эта... эта зараза может вырваться за пределы Забвенья, была невыносимой.
– Сначала вы, – сказал он. – Потом... потом подумаем.
Дорога к избе бабки Лизы была испытанием. Они чувствовали на себе взгляды из-за занавесок. Пустые? Или полные такого же ужаса? Возле колодца они столкнулись с Марьей, соседкой. Она тащила ведро воды, но вода в нем была мутной, с плавающими мертвыми мухами. Её глаза были дикими.
– Не пейте! – зашипела она, увидев их. – Вода... она отравлена! Ее духи! Лесные духи! Я видела, как они ночью плевались в колодец! Черной слюной! – она засмеялась, высоко и нездорово. – Все умрем! Все! Как Федя! Как Николаха!
Она плеснула мутной водой себе под ноги и побрела дальше, бормоча что-то невнятное. Безумие витало в воздухе, гуще запаха тлена.
Бабка Лиза встретила их у калитки. Ее лицо было еще более осунувшимся, морщины – глубже. В ее глазах не было страха. Была усталая решимость и глубокая печаль.
– Чую, птенцы, – сказала она, впуская их. Изба была задымлена – в печи горели не дрова, а какие-то травы, издавая горький, удушливый аромат, перебивающий запах тлена. На столе лежали странные предметы: пучки колючего репейника, перевязанные черной нитью, кости птицы, выкрашенные охрой, и новая кукла из лыка – на этот раз с лицом, грубо нарисованным углем, и с пучком седых волос, вплетенных в тело.
– Она забрала Николая? – сразу спросила бабка, глядя на Пашку.
Пашка кивнул, не в силах говорить.
– И Федора. И Агафья... она... она у церкви... – начал Сергей.
– Знаю, – прервала его бабка. – Видела душой. Лесная Баба набирает силу. Мухи – ее глаза и руки. Агафья – ее голос и воля. А те, кого она забрала... Николай, Федор... они теперь ее плоть. Стражники. Или приманка.
– Как остановить?! – выдохнул Пашка. – Мама... она сходит с ума! Она хочет идти к ней!
– Идти к ней – верная смерть и души, и тела, – строго сказала бабка Лиза. – Твоя мать под чарами. Горе и страх открыли дверь. Надо ее закрыть. – Она подошла к столу, взяла кость, окрашенную охрой. – Но сначала... надо узнать, почему вы? Почему знак был на вашей стене? Почему Агафья указала на вас у церкви? Лесная Баба не просто так выбирает. Всегда есть причина. Связь. Долг. Или... слабость.
Она протянула Сергею и Пашке по кости.
– Держите. Крепко. И смотрите в печь. В пламя. Не моргайте.
Они послушно взяли теплые, гладкие кости. Бабка Лиза бросила в огонь горсть сухих трав. Пламя вспыхнуло ярко-зеленым, потом фиолетовым, зашипело, выпустив клубы густого, белого дыма с запахом полыни и... медвежьей шерсти. Дым заволок все, щипал глаза. Сергей, как завороженный, смотрел в переливающееся пламя.
И пламя ответило.
Он увидел не огонь. Он увидел реку. Старицу. Темную, медленную воду под низким, грязно-желтым небом. Над водой стелился туман – густой, белесый, но в нем что-то двигалось. Огромное. Сгорбленное. Тени. Не одна. Много. Они медленно брели по воде, не погружаясь, оставляя за собой рябь. И вели их... веревки? Нет. Черные, блестящие нити. Как из того гнезда. Нити тянулись из глубины леса на том берегу.
Потом картина сменилась. Он увидел дом. Старый, покосившийся. Не в Забвенье. Где-то в глуши. На крыльце сидела женщина. Молодая. Красивая. Но с глазами, полными такой тоски, что Сергею стало физически больно. Рядом с ней – мужчина. Сергей узнал в нем молодого Николая. Пашкин отец. Они спорили. Злобно. Николай что-то кричал, размахивал руками. Потом схватил женщину за руку. Она вырвалась, побежала... к реке. К Старице. Николай – за ней. Потом – борьба на самом берегу. Крик. Плеск воды. Николай стоит один на берегу. Смотрит в темную воду. В его глазах – ужас. И... облегчение? Он разворачивается и уходит. Быстро. Не оглядываясь.
И снова река. Туман. Но теперь в нем, среди бредущих теней, Сергей увидел ее. Ту женщину. Она шла медленнее других. Ее фигура была чётче. И в ее пустых глазницах горели два крошечных, злобных огонька. И она... смотрела прямо на него. Сквозь пламя. Сквозь время.
Сергей вскрикнул и отшатнулся. Кость выпала у него из рук, покатилась по полу. Он увидел, как Пашка тоже дернулся, его лицо было бледным, покрытым испариной.
– Что... что это было? – прошептал Сергей.
– Прошлое, – глухо ответила бабка Лиза, поднимая кость. – Корни нынешнего зла. Лесная Баба... она не всегда была такой. Она была одной из нас. Пока ее не сломали. Не утопили в горе и злобе. А Николай... – она посмотрела на Пашку с бесконечной жалостью, – твой отец... он был там. У реки. В тот день. Он что-то сделал. Или не сделал. Но его вина... она привязала его к этому месту. К ней. И теперь... она пришла за долгом. Через сына. Через тебя, Павел. И через всех, кто рядом.
Пашка смотрел на бабку, не понимая.
– Папа?.. Он... он убил ее?
– Не обязательно рукой, – покачала головой бабка. – Вина бывает разной. Бездействие. Страх. Желание забыть. Она утонула в Старице. В месте силы. И ее горе, ее злоба... они нашли отклик в том, что спало в глубинах Чёрного Зыбуна давным-давно. Старая злоба прилепилась к новой. И родилось это. Лесная Баба. И теперь она хочет свою плоть. Свою семью. Она хочет Павла. Как сына. Как замену. Или как жертву для новой силы.
3.
Возвращались они молча. Слова бабки Лизы висели в воздухе тяжким грузом. Вина Николая. Долг Пашки. Лесная Баба, бывшая человеком, утопленницей, вобравшей в себя древнее зло болота. Это было слишком чудовищно, чтобы осознать сразу.
У дома Пашки их ждала новая жуть. Анна Петровна стояла посреди двора. Она была чисто одета, волосы прибраны. На лице – странное, неестественное спокойствие. Она смотрела в сторону леса. А перед ней, на земле, лежала кукла. Не лыковая. А та самая, из черной шерсти. Та, что нашли в корзинке Агафьи. Глаза-бусинки смотрели в небо. А в руках кукла держала нечто мокрое, темное. Клок волос. Темно-русых, с проседью. Волос Анны Петровны.
– Мама? – осторожно позвал Пашка.
Анна Петровна повернулась. Улыбнулась. Улыбка была пугающе широкой, неестественной.
– Смотри, Пашенька, – сказала она сладким, певучим голосом, который был не ее. – Гостинчик нам прислали. От тети. От Лесной. – Она указала на куклу. – Она зовет нас в гости. Сегодня. На закате. К камню. К Черному Камню. Говорит, там Николай нас ждет. Живой и здоровый. – Она засмеялась. Звонко, по-девичьи. Звук был леденящим. – Правда, здоровый? Он теперь... сильный. Как она.
Сергей почувствовал, как по спине бегут ледяные мурашки. Это говорила не Анна Петровна. Это говорило оно. Через нее. Как через Агафью.
– Мама, это не ты! – закричал Пашка. – Борись!
– Ой, что ты, сынок! – "Анна Петровна" сделала шаг к нему, ее глаза сверкнули холодным, чужим светом. – Это я! Твоя мама! И мы идем к папе! Вся семьей! И ты... – ее взгляд скользнул на Сергея, – ты тоже пойдешь. Тетя просила. Она тебя... приметила. Говорит, у тебя душа... крепкая. Сладкая.
Она наклонилась, подняла куклу, нежно прижала к груди, поглаживая ее черную шерсть и клок своих волос.
– До заката, птенцы, – прошептала она уже своим, но полным безумия тоном. – Готовьтесь. Надо... надо принарядиться для тети... – Она развернулась и пошла в дом, напевая под нос все ту же заезженную мелодию Утесова: "Уууу-оооомл-ееееннооеее... уууу..."
4.
Они не пошли в дом. Они сидели в старом сарае, среди паутины и ржавого инвентаря. Ждать заката здесь было так же страшно, как и в избе, но хотя бы не было этого сладкого, безумного голоса и пугающе спокойного безумия Анны Петровны.
– Что делать? – в сотый раз спросил Пашка. Его руки дрожали. – Она же... она же маму сломала! Совсем! И она хочет меня забрать! И тебя!
Сергей смотрел в щель сарая на багровеющий закат. Жужжание мух достигло апогея, сливаясь в сплошной, гудящий гул. Деревня замерла в ожидании ночи. И чего-то еще.
– Бабка Лиза говорила... о долге, – медленно проговорил Сергей. – О вине твоего отца. И о том, что она хочет тебя. Как сына. Или как жертву. – Он обернулся к другу. – Но она не говорила, что нельзя сопротивляться. Она говорила о задобрить или обмануть. Мы не можем задобрить... значит, надо обмануть.
– Как? – в голосе Пашки зазвучала искра надежды.
– Она хочет тебя на Черном Камне. Значит, нельзя быть там. И нельзя, чтобы она думала, что ты там. Надо... создать видимость. Отвлечь ее.
– Чем? Куклу? Как в бабкиных оберегах?
– Возможно, – Сергей задумался. Он вспомнил видение в пламени. Тени над рекой. Нити. Пустые глазницы с огоньками. И ту женщину... утопленницу. Мать Лесной Бабы? Или она сама, до того, как стала этим? – Надо найти ее. Настоящую ее. Ту, которую утопили. Может... может, ее можно успокоить? Вернуть ей имя? Ее горе? Отделить от того... древнего зла в болоте?
– Это безумие, Серега! Как? Где?
– Бабка Лиза говорила о месте силы. Черный Камень – одно. Но где она утонула? Где ее тело? Если мы найдем... если мы что-то сделаем там... может, ослабим связь? Отвлечем ее?
– А мама? Она же пойдет на Камень! С этой куклой!
– Значит, надо идти с ней, – решительно сказал Сергей. – Но не на Камень. К реке. К месту, где утонула та женщина. Надо найти это место. По видению. И попытаться... поговорить. Или что-то вернуть. Имя. Память. Что угодно!
5.
Когда они вышли из сарая, закат был кроваво-красным. Анна Петровна уже ждала их у калитки. Она была в своем лучшем платье, волосы аккуратно убраны. В руках – черная кукла. На ее лице – то же безумно-спокойное выражение. Она улыбнулась.
– Ну вот, птенцы, готовы? Пойдемте. Тропинку знаю. Короткую. Через лес. – Она указала рукой не в сторону моста, а напрямую, через огороды, к густому подлеску, за которым начинался лес и болотистые берега Старицы выше по течению от Черного Камня.
Сергей и Пашка переглянулись. Это был их шанс. Путь к реке, но не к Камню.
– Пошли, тетя Аня, – сказал Сергей, стараясь звучать покорно.
Она кивнула и пошла вперед, легко ступая по неровной земле, как будто ее вела невидимая нить. Они шли за ней, чувствуя, как сгущаются сумерки, а жужжание мух сменяется шелестом листьев и скрипом старых деревьев. Воздух становился влажным, тяжелым, пропитанным запахом гнилой воды и прелых листьев. И все сильнее чувствовался тот сладковатый тлен.
Они вышли к реке. Не к широкому плесу у моста, а к узкому, извилистому протоку, где вода была почти черной, затянутой тиной и ряской. Старые ольхи склонялись над водой, их корни, как черные пальцы, уходили в темную глубину. На противоположном берегу начинался непроходимый бурелом и зыбучие топи Чёрного Зыбуна. Здесь было тихо. Слишком тихо. Даже лягушки молчали.
– Здесь, – сказала Анна Петровна, останавливаясь у самого края воды. Ее голос снова стал чужим, певучим. – Здесь она вошла в воду. И не вышла. Здесь ее плоть стала частью топи. А душа... стала частью меня. – Она погладила черную куклу. – Ты помнишь, Настя? Помнишь холод воды? Помнишь его руки?
Сергей вздрогнул. Настя. Имя. Утопленницу звали Настя.
Анна Петровна повернулась к ним. Ее глаза в сумерках светились мутным, зеленоватым светом.
– А теперь... – она протянула куклу Пашке, – возьми. Возьми, сынок. Это твоя новая сестренка. Плоть от плоти твоей тети. Отнеси ее к Камню. Она покажет дорогу. Николай ждет.
– Нет! – шагнул вперед Сергей. – Пашка не пойдет! Настя! – он крикнул имя в сторону чёрной воды. – Настя! Ты слышишь?! Его зовут Павел! Он сын Николая! Но он не виноват! Николай виноват! Он жив! Вернись! Настя!
Тишина повисла на мгновение. Даже "Анна Петровна" замерла, ее лицо исказилось гримасой ярости и... замешательства? Настя... имя, произнесенное вслух здесь, в этом месте, будто ударило током.
И тогда река ответила.
Черная вода у их ног забурлила. Не пузырями воздуха. Из глубины поднимались... шары. Маленькие, темные, липкие. Как икра. Но они лопались на поверхности, выпуская облачка черной пыли – крошечных мух. Их становилось все больше и больше.
А над рекой, в сторону Чёрного Камня, поднялся столб тумана. Густой, белый, мертвенный. И в тумане что-то шевельнулось. Огромное. Сгорбленное. Фигура в лохмотьях из тины и водорослей. Она была далеко, но Сергей почувствовал на себе ее взгляд. Пустые глазницы, в которых горели два крошечных, холодных огонька злобы. Лесная Баба. Не посредник. Не тень. Она сама. И она была разгневана.
"Имя... Ты... посмел..." – шёпот ударил по мозгам Сергея, как молоток. Не певучий, а шипящий, полный нечеловеческой ненависти. "Мой... Долг... Мой... Сын..."
Туманная фигура сделала шаг вперед. По воде. К ним. А Анна Петровна, с искаженным безумием и восторгом лицом, бросилась на колени у воды, протягивая руки к приближающемуся ужасу, роняя чёрную куклу в чёрную воду.
Глава 4 закончилась на пороге неотвратимой встречи. Лесная Баба вышла из тени. И имя, призваное как защита, стало вызовом на смертный бой.
---