Представьте пятницу. Не просто конец недели, а финишную прямую марафона под названием «Московская Жизнь». Шесть вечера. Воздух в центре густой, как суп-пюре из выхлопов, пота и всеобщей предвыходной истерии. Мария торопилась на электричку, чтобы уехать на любимую подмосковную дачу. Плечи ноют от сумки с провизией («На даче же все дороже!»), в ушах еще звенит гул шумного мегаполиса, а ноги автоматически несли ее сквозь толпу к знакомому фасаду Казанского вокзала. Сюда, к этим вечно куда-то спешащим потокам людей, к гулкому эху объявлений о пребывающих поездах, и терпкому аромату кофе с чебуреками на привокзальных ларьках.
Вот он, ее транспорт в место покоя и тишины – электричка до «Платформы 117-й километр». Мария втискивается в вагон. Тут уже свой микромир: дачники с рассадой в коробках, уставшие мужчины, парочка студентов, громко спорящих о чем-то неважном. Воздух – коктейль из запахов пота, и помидорной рассады. Она находит спасение в виде сиденья у прохода. Садится, ставит сумку между коленей, вздыхает так глубоко, будто пытается выдохнуть весь городской смог, накопившийся за неделю.
И вот – электричка трогается. Сначала медленно, неохотно, мимо серых задворков вокзала, мимо каких-то бесконечных складов и промзон. Потом быстрее. И происходит чудо. Буквально на глазах. Бетонные коробки сменяются первыми чахлыми березками у путей. Потом березки становятся гуще, появляются поля, желтеющие одуванчиками у насыпи. Окна вагона открыты настежь, и врывается не городской грохот, а ветер. Настоящий, пахнущий не бензином, а травой, нагретой землей. Голоса в вагоне стихают, уступая место стуку колес по стыкам – ритмичному, почти гипнотическому. Кто-то уже дремлет, подставив лицо теплому ветру.
Мария откидывается на спинку сиденья. Плечи понемногу разжимаются. Она смотрит в окно. Вот мелькнула деревенька – покосившиеся заборы, куры на дороге, старуха у колодца. Вот синеет полоска леса. Вот речка блеснула на солнце. С каждым километром, с каждой минутой пути тишина – не абсолютная, а та, наполненная естественными звуками, – начинает окутывать ее, как мягкое одеяло. Городские мысли – о незакрытом отчете (пусть висит!), о скандальной соседке сверху, о счетах за ЖКХ – отступают, теряют свою едкую остроту. Они еще шевелятся где-то на задворках сознания, но уже кажутся не такими важными, не такими настоящими, как этот ветер в лицо и зелень за окном.
Два часа пути. Ритуал очищения. Переход из царства городского хаоса и бетона в царство покоя и зелени. Когда объявляют ее платформу – «117-й километр, остановка по требованию!» – Мария встает уже другим человеком. В глазах появляется какое-то ожидание. Она выходит на приземистый перрон, пахнущий цветущей зеленью. До дачи – пятнадцать минут пешком по грунтовке. Солнце клонится к закату, воздух теплый и густой. Она идет, и с каждым шагом тяжесть городской недели буквально спадает с плеч, остается на пыльной дороге. А впереди, за поворотом, уже виднеется крыша дачного домика.
Она приезжает сюда, в этот дачный домик, обвитый диким виноградом, как на спасительный остров. Не для рекордных урожаев – хотя луковицы у нее ровные, морковка сладкая, а клубника сочная. Она приезжает за тишиной. За той самой, настоящей, которая не пустота, а наполнена жизнью: шелестом листьев на том самом раскидистом дубе, жужжанием шмеля в малине, отдаленным кудахтаньем соседских кур.
И вот он, главный алтарь ее дачного богослужения – гамак. Старый, потертый, цвета выцветшей охры, натянутый меж могучих ветвей дуба. Тень от листвы – ажурная, прохладная, спасительная. Представьте: Мария, в широкополой соломенной шляпе, устраивается там с книгой. Или, честно говоря, чаще – со смартфоном, листая Дзен с любимыми авторами и статьями. «Там хоть что-то живое пишут, не то что в газетах». И это – ее нирвана. Покачивание. Шепот листвы над головой. Страница за страницей. Мир сужается состояния покоя и уютного умиротворения. Городская трескотня мыслей – о счетах, о сломавшейся стиральной машинке, о соседке-меломанке – стихает, растворяется в зеленом шуме. Сад успокаивает. Не навязчиво, не как психотерапевт с блокнотом, а просто бытием. Ты копаешься у грядки с луком, выдергиваешь сорняк – и вот уже полчаса пролетело, а в голове – тишина. Чистая, как колодезная вода. От ненужных мыслей – спасает.
Вечера тут особенные. В домике пахнет старым деревом, вареньем и покоем. Мария включает торшер с абажуром, доставшимся еще от бабушки, и достает книгу. Что-то проверенное, родное. И тишина за окном уже не кажется пустотой, а становится соучастницей чтения. Тут не надо никуда спешить, никого слушать, ничего бояться опоздать. Время течет по своим, дачным, законам – медленно, как сок по стволу того же дуба.
Но знаете, дача – это не только спасение от мегаполиса. Иногда это спасение от самого себя. От памяти. От боли, которая в городе только громче звенит в бетонных стенах и острых воспоминаниях.
У Марии был муж. Сергей. Энергичный, с добротой в глазах, мастер на все руки. Он и баню тут почти построил, и теплицу поставил. Год назад получил повестку из военкомата, подписал контракт с Минобороны и уехал на фронт в зону боевых действий. "Надо, Маша", – говорил он. "Я офицер, а на фронте щас нехватка офицеров... нужно ехать служить – И помощь какая-никакая, и… денег заработаю, баню достроим". Уехал. Сначала писал, звонил. Потом реже. Потом… тишина. Четыре месяца тишины. Представьте себе этот ужас: каждый день проверять телефон. Каждый вечер ждать звонка, который не раздается. Каждую ночь слушать не тишину дачную, а звенящую пустоту незнания. Мария ждала что муж выйдет на связь с зоны боевых действий. Но он не выходил. Весточки никакой не было.
А потом началось. Мария ударилась в поиски пропавшего без вести мужа. Военкоматы. Телефоны. «Ваш муж служил в такой-то части? Перезвоните в другую воинскую часть… Ждите… Часть переформирована… Данных нет… Обратитесь туда-то… Ждите…» Голоса на том конце провода – усталые, равнодушные, иногда откровенно грубые. Мария превратилась в следователя без полномочий. Звонила всем, кто хоть как-то мог быть связан. Знакомым знакомых. Однополчанам, чьи телефоны чудом находились. Казалось, весь этот военный механизм существует только для того, чтобы генерировать новые вопросы, а не давать ответы. Слезы? Они были. Тихие, горькие, соленые. Чаще ночью. Или днем, когда руки сами находили его фотографию – здесь, у дуба, смеющегося, с лопатой. Он так любил эту дачу… так любил ковыряться на грядках вместе с ней и помогать, любил летний суп из щавеля, который она готовила.
И наконец, ответ. Сухой, как осенний лист под ногами: «Пропал без вести». Все. Точка. Ни тебе тела, ни вещички, ни последней весточки. Только их совместная фотография в рамке на комоде в дачном домике. И бесконечное «как?», «где?», «почему?», которое повисает в воздухе, не находя ответа.
И дача для Марии стала спасением от боли переживаний. Здесь, среди грядок, под шелест листьев дуба, боль не исчезает, но… притупляется. Она растворяется в ритме простых действий: полить лук, прополоть морковку, собрать ягод. Земля не требует слов, не ждет объяснений. Она просто принимает. И в этой монотонной, почти медитативной работе есть странное утешение. Ветер обдувает лицо, смывая следы недавних слез. Цветы "анютины глазки" у крыльца, такие яркие и неприхотливые, напоминают, что жизнь продолжается. Цветут уже!
И в гамаке, под сенью дуба, глядя сквозь листву на клочок неба, Мария позволяет себе самое страшное и самое необходимое – надежду. А вдруг? Вдруг ошибка? Вдруг где-то там, в этой неразберихе, он жив и скоро вернется? Раненый, потерявший память, в плену… Вдруг дверь калитки однажды скрипнет по-особенному? Нелепо? Может быть. Но дача – это то место, где нелепые надежды имеют право на жизнь. Где шепот листьев может звучать как обещание. Природа успокаивает.
Она знает, что завтра снова придется вернуться в шумный ритм мегаполиса, в квартиру где все напоминает о муже, где эхо памяти его шагов звучит слишком громко. Но пока – здесь. Пока – гамак, дуб, и тишина, которая лечит не хуже, а может, и лучше, любых лекарств. Пока – цветы "анютины глазки", упрямо тянущиеся к солнцу. И память. И надежда на то, что может он еще вернется.