Погрузитесь в атмосферу тревоги и тайны с аудиокнигой «Белая ночь на Колыме» — мистическим триллером, в котором переплетаются забытые детские страхи, древние ритуалы и искажение реальности. История разворачивается летом 2023 года, во время сезона белых ночей, в мрачных декорациях заброшенного шахтёрского поселка-призрака на Колыме, где солнечный свет никогда не уходит, а тени прошлого оживают.
____________
белая ночь на колыме, мистический триллер, аудиокниги ужасы, русский фольклор, триллер 2023, белые ночи, колыма, заброшенные поселки, сталкеры, шахта, клаустрофобия, страшная история, городская легенда, триллер, хоррор, мистика, аномальные зоны, призрак ребенка, психологический триллер, фольклорная мистика, ужасы, русский хоррор, аудиокниги 2023, атмосферный хоррор, YouTube страшилка
____________
Эпизод №1
Тот редкий московский вечер выдался почти летним — прозрачным, как старая плёнка, с пыльным закатом, разлившимся над крышами старого фонда, где окна все еще отражали застывший в стеклах свет. Артем Литовский, тридцатидвухлетний архитектор с уставшими глазами и руками, в которых ещё недавно дрожала кружка кофе, сидел перед монитором, склонившись над электронным письмом. Его сердце билось гулко, будто не в груди, а где-то рядом — в воспоминаниях.
Письмо было официальным: сообщение о наследстве. Дом, расположенный в шахтёрском поселке Кедровка, что на Колыме. Дата — свежая, нотариус с каменным лицом и подписью, юридически безупречно. Артем перечитал его трижды, будто надеялся, что слова исчезнут сами собой. Но дом был настоящий. Адрес — странный, будто вырванный из другого времени. И Кедровка… имя, которое эхом отзывалось в его голове, хотя он не слышал его почти тридцать лет.
Он закрыл глаза и на секунду позволил себе вернуться туда. В том доме пахло углём и подсохшими куклами. Вспомнились руки матери — крепкие, пахнущие мазью. Вспомнилась тишина, наступившая в один день, когда Аня, его младшая сестра, исчезла. Ей было шесть. Он тогда был всего на три года старше.
Артем встал, подошёл к окну. На стекле было его отражение — небритое, с потемневшими от недосыпа глазами. «Зачем я вообще это читаю?» — спросил он себя. Ответ пришёл изнутри, медленно, как кровь из старого шрама: потому что не забыл. Потому что всё еще хотел знать. Неделю спустя Артем стоял у обочины просёлочной дороги, затянутой пылью и туманом, где даже GPS сдался. Машина гудела, двигатель работал на последних оборотах. Позади — колея из мокрого гравия, впереди — тень Кедровки, поселка, которого не было на картах.
С ним приехали трое. Диггеры. Молодые, шумные, с техникой, которая казалась куда более уверенной, чем они сами. Главный среди них — Сева, высокий, с кольцом в ухе и уверенным голосом. Его спутники: Настя — худощавая, с лисьими глазами, и Костя, молчун, который за все время пути сказал три слова, и те — в наушники.
— Вот он, Кедровка, мать её, — Сева оглядел пейзаж с затаённым восторгом, — как будто в Сталкера попали.
Дом Артема стоял на пригорке. Деревянный, почерневший от времени, с прогнувшейся крышей и занавесками, будто застывшими в окнах. Окна были закрыты. Но внутри, как показалось Артему, кто-то смотрел.
Кедровка встретила их не звуком — а его отсутствием. Ни птиц, ни ветра. Только слепящий дневной свет, который словно прилип к воздуху, не меняясь часами. Белая ночь, как и обещали прогнозы, висела над посёлком плотным куполом. Не наступал вечер. Не приходила тьма.
— Чертова тишина, — буркнула Настя. — Даже мухи нет.
— Здесь кто-то живёт? — спросил Артем, прикрывая глаза от слепящего света.
Словно в ответ, у дороги появился силуэт. Старик. Он двигался неторопливо, но с прямой спиной. Подошёл ближе, посмотрел на Артема и не сказал ни слова. Затем — жестом указал на дом.
— Вы — Литовский? — спросил старик, и его голос был, как скрип старой лестницы.
Артем кивнул. Старик молча кивнул в ответ, будто подтверждая что-то себе.
— Самойлов. Фельдшер. Был. Сейчас — просто я. Один тут остался, — он помолчал, а потом добавил, пристально вглядываясь в лица приехавших: — Когда свет не уходит, дети идут играть.
— Что вы имеете в виду? — осторожно спросила Настя, но старик уже повернулся и пошёл обратно в туман. Дом встретил их пылью. Слоями, как пергамент. Но обстановка была будто заморожена: книги на полке, чашки в серванте, даже шаль матери Артема всё ещё лежала на спинке кресла. Он прошёл по комнатам, осторожно, как гость в чужой памяти. Всё здесь казалось ему уменьшенным, как будто сжалось за тридцать лет.
Детская. Он открыл дверь, и пыль взметнулась, как дух. Маленькая кроватка. Пожелтевший мишка на подоконнике. Он застыл на месте — будто вернулся в ту самую ночь, когда Аня исчезла. Помнил, как плакал. Как искал. Как мать с уставшими глазами шептала молитвы в кухне. И как потом всё оборвалось.
— Мы будем в подвале, — крикнул Сева. — Тут люк, а под ним, похоже, старая шахтная вентиляция!
Артем кивнул, но не пошел. Он не мог. Ему казалось, что дом дышит. Что стены слушают. А на потолке детской была тень — круглая, будто детская голова. Позже, вечером, они сидели за кухонным столом. Фонарики и тепловизор заряжались, ноутбуки гудели. Сева рассказывал, как их канал набрал 40 тысяч подписчиков после рейда в заброшенный роддом под Владивостоком. Мила — девушка из команды, осталась в машине, проверять дрон. Все казались возбуждёнными и живыми — кроме Артема.
Он пил крепкий чай, настоянный на какой-то горькой траве, и всё ждал, когда наступит ночь. Но часы шли, а свет за окном не менялся. Белая ночь застыла.
— Мне нужно подышать, — сказал Сева, и вышел.
Потом — крик. Нет, не крик — смех. Детский. Тонкий, как нить, и ледяной, как мартовская вода. Все замерли.
— Это было с улицы, — сказала Настя, побелев.
Они выскочили, но улица была пуста. Трава не колыхалась. Небо висело, как белое покрывало. Сева исчез.
Его звали. Искали. Пробежали до школы — старая, облупленная, с развалившимся крыльцом. Артем пошёл первым. У входа — только телефон. На экране — застывший кадр. Девочка. Маленькая. В белом платье. Лицо будто выжжено светом. Артем споткнулся и упал на колени.
— Это… Аня? — прошептал он.
И в этот миг он понял: Кедровка его не отпустит. Свет не уходит. И дети… действительно идут играть.
(Продолжение следует в Эпизоде №2.)
Эпизод №2
В доме стало тише, чем в гробу. Только дыхание Милы, прерывистое, как будто воздух в легких застревал. Артём стоял у окна, вглядываясь в вязкую белизну, окутавшую Кедровку. Время застыло, ночь не наступала, а день будто выдохся, потерял цвет. Он снова смотрел на телефон Севы. Экран погас, но то лицо — детское, выжженное светом — всё ещё стояло перед глазами.
Костя и Настя пытались дозвониться до него, звали, кричали, даже запускали дрон — всё бесполезно. Сева исчез. Просто… исчез. Ни следа, ни звука. Только тот короткий, леденящий смех.
Когда они вернулись в дом, то обнаружили, что дверь чуть приоткрыта. Хотя Артём клялся, что сам её запирал. Внутри — всё казалось на месте, и всё равно — не так. Тени лежали чуть иначе. Кресло в углу будто повернулось. А шаль на нём — сброшена.
— Кто-то был здесь, — выдавила Настя.
— Или всё ещё здесь, — отозвался Костя мрачно и осмотрелся.
Мила поднялась по лестнице в спальню. Шепнула, что хочет побыть одна. Остальные остались на кухне. Артём налил себе спирта из найденной в буфете бутылки — мутный, горький, но согревающий. На столе — старый блокнот с выцветшими рецептами. Он провёл пальцем по странице: знакомый почерк. Материнский. За каждой буквой — запах детства, запах бедного супа и дешёвой надежды.
— Он не мог просто уйти, — повторяла Настя. — Это невозможно.
— Здесь всё невозможно, — ответил Костя и поднялся. — Я пойду к школе. Один. Проверю подвал.
— Не стоит. Лучше подождём рассвета, — начал Артём, но слова показались ему глупыми. Рассвета не было. Свет не менялся.
Костя махнул рукой и ушёл.
Артём сидел, уставившись в старые часы на стене. Те тикали — но стрелки не двигались. Он достал из сумки фотографию: он и Аня, снятые у крыльца того самого дома. Её улыбка — светлая, невинная. Он помнил, как мама тогда обнимала их двоих. Потом — её глаза, когда Аня исчезла. Пустые, как шахта. Больше он таких глаз не видел.
Шаги наверху. Громкие, уверенные. Как будто кто-то топал. Артём вскочил.
— Мила? — крикнул он.
Ответа не было. Вместо этого — короткий, пронзительный вскрик.
Он взлетел по лестнице. Дверь в спальню распахнута. Мила сидела на полу, обхватив голову руками. Плечи её тряслись. На полу перед ней — что-то странное. Тряпичная кукла. Чёрные пуговицы вместо глаз. Рот — зашит красной нитью, крест-накрест.
— Я... я нашла её в подвале школы, — прошептала Мила, не поднимая глаз. — Я просто... я подумала, что это для видео. Атмосферная находка...
Артём подошёл ближе. Его сердце сжалось. Он знал эту куклу.
— Аня называла её "Молчалка", — сказал он, глядя, как свет скользит по её зашитому рту. — Это была её любимая игрушка.
Мила вскинула голову:
— Что? Откуда ты…
Он не ответил. Только забрал куклу и вышел. Долго стоял в коридоре, держа её в руках. Пыль въелась в ткань, запах был… как из сундука, где хранили прошлое. Пальцы Артёма дрожали. Он слышал, как внизу вернулся Костя, молча прошёл мимо, тяжело ступая. Не сказал ни слова.
Артём занёс куклу в детскую. Открыл шкаф — тот самый, где они с Аней прятались. Аккуратно положил игрушку на полку. И тогда… услышал голос.
Шепот. Тихий. Женский. Похожий на мамин.
— Ты забрал её у меня.
Он обернулся. Комната пуста. Только шторы колышутся, хотя окна закрыты. Он вышел, закрыл дверь. Вдохнул. И в этот момент закричала Мила.
Он влетел в спальню. Она стояла у стены, бледная, с руками, прижатыми к вискам.
— Там… — прошептала она. — Там кто-то в стене.
— Что?
— В детской. Шепчет. Всю ночь. Я слышу… голоса. Детей. Они просят "выпусти нас".
Он молча спустился вниз. Самойлов снова пришёл. На этот раз — сам, без приглашения. Стоял у порога, будто что-то чуял.
— Вы слышали? — спросил Артём.
Старик кивнул, как-то по-стариковски, устало.
— Оно началось. Снова. Свет не уходит. Дети идут играть.
— Что здесь происходит?
Фельдшер сел на табурет у печки, вытащил из внутреннего кармана флягу. Сделал глоток. Долго молчал. Потом сказал:
— Было время… девяносто третий. Тогда всё и началось. Шахта дала осадку. Говорили: обвал. Но никто не искал. Официально — катастрофа. Неофициально — проклятье.
— Там были дети? — спросила Мила, входя в комнату, всё ещё с дрожью в голосе.
Старик посмотрел на неё. Его глаза были тусклыми, но не слепыми.
— Были. Их туда водили… на работы. Тайно. Чернорабочие, как расходный материал. И в одну из смен — всё ушло под землю. Тела не нашли. Ни одного.
— Почему?
— Потому что они не ушли. Они остались там. Под слоем света и соли. И всё, что тогда заперлось — снова просыпается.
— Кто вы? — спросил Артём, всматриваясь в старика. — Почему остались?
— Я был фельдшером. Тогда. Видел больше, чем хотел. Потом — остался. Кто-то должен был. Хоть кто-то.
Он встал. Шатко. Как человек, несущий слишком много лет.
— Когда наступает белая ночь, граница открывается. И ты не знаешь, где реальность. Где прошлое. Где они.
Он подошёл к Артёму ближе.
— Ты думаешь, твоя сестра исчезла? Она не исчезла. Она ждёт. И она не одна. Аня зовёт.
Вечером Мила попыталась сжечь куклу. Вытащила её из детской, облила спиртом, подожгла на крыльце. Та горела — медленно, с черным дымом и треском, как будто пищала. Все молчали.
Но утром, спускаясь на кухню, Артём снова увидел её.
Кукла сидела в кресле. В том самом, где лежала мамина шаль. Смотрела на него пустыми глазницами. Рот — снова зашит.
А на полу у кресла — следы. Маленькие. Как от детских босых ног.
(Продолжение следует в Эпизоде №3.)
Эпизод №3
Кукушка на старых настенных часах пробила семь раз — и стихла. На улице стоял тот же неподвижный свет, бесцветный и давящий, как липкий туман. Кедровка не собиралась отпускать.
Артем сидел у кухонного стола, глядя на куклу. Та снова появилась. Как бы он ни убеждал себя в рациональности происходящего, реальность рушилась, как подгнившие доски под ногами. Утром он проснулся первым. Мила спала на диване, в обнимку с термосом. Костя был где-то снаружи — или, возможно, снова ушёл к школе.
Он прошёл в гостиную — и застыл.
Кукла сидела там, где и вчера. Те же пуговичные глаза. Те же неестественно тонкие ручки. А на полу — следы. Следы босых детских ног. Они тянулись от кресла к коридору. И терялись в направлении детской.
Артём не стал будить остальных. Он взял фонарь, куртку и пошёл к школе один.
Здание школы стояло мёртвым великаном, чьё сердце остановилось давно. В его кирпичной плоти зияли пустые глазницы окон. Краска облезла, штукатурка осыпалась, как сухая кожа. Сквозь разбитые окна внутри виднелись сломанные парты, растрескавшиеся доски и куски проводки, свисающие, как высохшие жилы.
Он вошёл через ту же дверь, где вчера нашли телефон Севы. Дверь скрипнула — слишком громко в этой тишине. Подвал был впереди.
Артем нащупал ручку люка и медленно открыл её. Снизу дохнуло холодом, как из могилы. Он включил фонарь и начал спуск.
Ступени были скользкие, местами обрушенные. Он спускался медленно, чувствуя, как сердце начинает отбивать новый, незнакомый ритм. В подвале пахло сыростью, плесенью и чем-то ещё... чем-то сладковатым, трупным.
Свет фонаря выхватывал облупленные стены, старые шкафы, перевернутые стулья. Но самым страшным было — молчание. Тот тип тишины, который кажется осмысленным. Как будто кто-то слушает.
И тогда он увидел её.
На полу — телефон Севы. На экране — треснувшее стекло. Но он всё ещё работал, мигая красным индикатором. Артём поднял его, нажал кнопку — включилось видео.
Мутное, дрожащее. Камера моталась. Кадры: бетонная плита. Коридор. Потом — лицо. Детское. Девочка. Лицо белое, безгубое. Глаза… будто выжжены. Она стояла, не шевелясь, потом резко повернула голову к камере. И в этот миг видео оборвалось.
Артем отпрянул.
За его спиной раздался тихий звук — будто ногти скребут по стене.
Он развернулся — и никого. Только слабо покачивался висящий на трубе плащ — детский, розовый, с облупившимися цветами.
Он развернулся и выскочил наверх. В лицо ударил белый свет. Когда он вернулся в дом, на пороге стояла Мила. Лицо серое, глаза воспалённые.
— Я слышала, — сказала она.
— Что?
— Её. Внутри стены. Она зовёт. Иногда шепчет: «Играй со мной». Иногда — просто смеётся. Этот смех… — она сжала виски. — Он в голове.
— Мы уезжаем, — сказал Артём. — Прямо сейчас.
Костя появился, как будто из тени.
— Я завёл машину, — сказал он. — Бензин есть. Валим.
Они быстро собрали вещи. Плевать на оборудование, камеры, планы. Артём взял только фото сестры, Мила — только термос и иконку, найденную в шкафу. Костя сунул в карман нож.
Машина урчала на холостых. Они сели. Дорога уходила вглубь тайги.
Первые десять минут — тишина. Потом — Мила вскрикнула.
— Это… снова она! — она показала на навигатор.
Карта показывала, что они снова возвращаются в Кедровку. Водитель крутил руль, но за каждым поворотом, каким бы направлением они ни выбрали, на горизонте вырастал силуэт той самой школы. И дома. И шахтных вышек.
— Мы застряли, — выдохнул Костя. — Как в ловушке.
Они вышли из машины. Белый свет по-прежнему не гас. Время — 15:32. Или 22:12. Или… вообще вне времени.
Они вернулись в дом. Мила легла в детской. Утверждала, что стены «тёплые». Сидела, прижавшись к обоям, гладила их, как будто там кто-то живой.
Артём пытался дозвониться по спутниковому телефону, но тот показывал: «Ошибка сети».
Он вошёл в комнату сестры. И тогда увидел на полу что-то знакомое.
Фотографии. Старые, выцветшие. Фотоальбом. Он поднял его, обдул пыль, открыл.
Мама. Он. Аня. Летние дни. Бабушкина печка. Смешные подписи: «Артемка на санках». «Анечка и Молчалка». Последняя страница — странная. Чёрно-белое фото. Группа детей. Шахта. Они стоят у какой-то бетонной плиты. Лица — размыты. Как будто кто-то намеренно стёр черты.
И подпись: «Школа №6. Спецкласс. 1993 год».
Он закрыл альбом.
Тень проскользнула у окна. Маленькая. Быстрая.
Он резко вышел в коридор — пусто. Затем — детский смех. Где-то сверху. Или снизу.
На лестнице он столкнулся с Милой. Та держалась за стену, лицо бледное.
— Она… в кукле. Я чувствую её. Она не хочет уходить.
— Кто?
— Анечка. Или не она. Что-то… в ней. Что-то чужое.
— Надо выбираться, — сказал он.
— Мы уже не выйдем, — сказала она с ледяным спокойствием. — Свет не уходит. А дети… они теперь хотят играть с нами. Позже они снова сидели на кухне. Костя молча точил нож. Мила смотрела в окно.
Артем открыл дверь. Перед крыльцом стоял старик Самойлов.
— Вы всё ближе, — сказал он. — Всё ближе к правде. Но правде здесь не рады.
— Что происходит? — прошептал Артём. — Почему мы не можем уехать?
— Потому что время здесь — не прямое. Круг. Оно завязано узлом. Пока свет не уходит — вы внутри.
— А моя сестра?
Старик кивнул, не поднимая глаз.
— Она — ключ. Но не к свободе. А к пониманию. Она здесь. Но не та, что была.
Он отошёл на шаг.
— Сегодня ночью будет перелом. Белая ночь — кульминация. Тогда и решится: останетесь ли вы навсегда… или закончите то, что началось в девяносто третьем.
— Что началось?
Самойлов посмотрел ему прямо в глаза.
— Обряд. Жертвоприношение. Культ. Вашей матери… была в этом задействована.
Он ушёл, не дождавшись вопросов.
А Артём стоял у порога. Ветер налетал с холма. Но в нём не было прохлады. Только запах. Сладковатый. Как из подвала. Как из прошлого.
(Продолжение следует в Эпизоде №4.)
Эпизод №4
Они шли по дороге уже полчаса. Артём держал навигатор перед глазами, сверяясь с картой, ища хоть малейший признак выхода из Кедровки. За поворотом должна была быть развилка, ведущая к старому леспромхозу, а оттуда — к федеральной трассе. Так по крайней мере говорила бумажная карта, которую они нашли в бардачке.
Но каждый раз за поворотом начиналась… та же улица. Та же провалившаяся остановка с надписью «КЕДРОВКА», та же проржавевшая водонапорная башня и те же дома-призраки, из окон которых, как казалось, наблюдали за ними.
— Мы не уходим. Мы крутимся, — прошептала Мила, стискивая лямку рюкзака. Лицо у неё побледнело, в глазах застыло что-то странное — не страх, нет… безнадёжность.
Костя, который шёл позади, молча плюнул на гравий. Затем, не говоря ни слова, бросил камень в сторону. Камень с глухим стуком ударился о стену дома — тот самый дом, из которого они вышли полчаса назад.
Артём остановился. Навигатор всё ещё показывал движение вперёд. Они действительно шли, и GPS это подтверждал. Только стрелка упрямо возвращалась в исходную точку, как бы он ни менял маршрут.
— Круг, — выдохнул он. — Мы застряли в каком-то… чёртовом круге.
— Временная петля, — пробормотала Мила. — Я читала про такие штуки. Паранормальные зоны, где время зацикливается. Это бывает в местах, где совершалось… жертвоприношение.
— Ты думаешь, это из-за ритуала в девяносто третьем? — спросил Костя, впервые заговорив за долгое время. Голос его был хриплым, будто изнутри уже шёл гниющий страх.
Артём не ответил. Он просто пошёл обратно — уже не в надежде выйти, а потому что других вариантов не оставалось. День не переходил в вечер. Небо оставалось тусклым, бледно-серым, без солнца, без облаков, без звёзд. Как застывшее окно в никуда.
В доме они разбрелись по комнатам. Мила снова ушла в детскую. Села у стены, прижавшись к холодным обоям, и, казалось, слышала что-то, чего не слышал никто больше.
— Она шепчет, — сказала она Артёму, когда тот вошёл за ней. — Оттуда. Изнутри.
— Кто?
— Анечка. Или то, что от неё осталось. Голос… он как будто детский, но… с каким-то железом внутри. Как будто скребёт изнутри.
Артём сел рядом.
— Мы выберемся. Надо только понять, как. Всё началось в шахте. Всё должно закончиться там.
— Мы не знаем, что там, — возразила она. — А может, знаем — и просто не хотим признавать.
Он промолчал. Вместо ответа достал из ящика старый фотоальбом. Перелистал до последней страницы — той самой, где дети стояли у бетонной плиты. Теперь он видел — стёртые лица, искажённые тенью, расплывчатыми пятнами. Только одно лицо не стиралось — в углу. Маленькая девочка в белом платье. Аня. Его сестра. Лицо было ясным, и она смотрела прямо в объектив. Без улыбки.
Он перелистал страницу — и нашёл между листами тонкий клочок бумаги. Пожелтевший, иссечённый временем. Почерк — женский, аккуратный. Несколько строк:
«Когда белый свет не гаснет — память держит. Только тот, кто помнит, может закрыть. Кровь должна быть равной. Игру нельзя остановить. Только закончить.»
Он прочёл вслух. Мила вздрогнула.
— Это как… часть ритуала, — сказала она. — Только тот, кто помнит… это ты. А “кровь должна быть равной” — звучит как жертва. Кто-то должен отдать себя?
Артём поднялся. Сердце билось в груди как молот. Он не чувствовал усталости. Только холод. Он направился в ванную, умылся ледяной водой, взглянул в зеркало — и замер.
В отражении за его плечом стояла фигура. Маленькая. В белом платье. Лицо — размытое, будто растянутое по стеклу.
Он обернулся — и никого.
Зеркало треснуло. Мила тем временем рылась в комоде. В одном из ящиков нашла старую тетрадь — дневник. Женский, с тонкой вязью слов. Он принадлежал их матери. Записи были краткие, обрывочные. Но среди них — одна, написанная трясущейся рукой:
«Они сказали, если не отдашь — возьмут. Анечка не должна была… Но они пришли. Сначала дети, потом белый свет. Я хотела уйти. Но стены заперты. Память держит. Они называют себя "играющими".»
Мила выронила тетрадь. Комната на секунду будто затрещала. По стене прошла рябь. И из угла вновь донёсся смех. Детский. Злой. Неритмичный.
Она бросилась к выходу — и оказалась в коридоре. Там стоял Костя.
— Слышала? — спросил он.
— Слишком ясно.
Они спустились вниз, к Артёму.
Тот сидел на кухне. Перед ним на столе — кружка, фотоальбом и телефон Севы. Он крутил последний в руках, как будто пытался разгадать его смысл. Потом нажал на экран — и видео снова включилось. Девочка. Шахта. Плита. Шёпот: «Играй со мной».
Артём выключил видео и посмотрел на друзей.
— Завтра идём в шахту.
— С ума сошёл? — буркнул Костя.
— Там всё началось. Там и закончится. Мы должны найти плиту. Я видел её. Она существует.
— И что мы будем делать, когда найдём? — спросила Мила.
— Поймём, как разорвать этот круг.
Тишина.
Затем — шаги. Кто-то медленно поднимался на крыльцо.
Артём подошёл к двери, открыл — на пороге стоял Самойлов. Молча. В руке у него — маленький фонарь и свёрток.
— Это для вас, — сказал он. — Я нашёл это в шахтном архиве. Спрятал тогда, тридцать лет назад. Не хотел, чтобы кто-нибудь снова пытался.
Артём взял свёрток. Развернул — внутри был старый, почти рассыпающийся от времени, план. Чертёж шахты. Отмеченные галочками коридоры. И одна точка в самом конце — обведённая красным. Там рукой приписано: «Святилище».
— Что это? — спросила Мила.
— Там они, — тихо сказал Самойлов. — И она. Анечка. Или то, что от неё осталось. То, что держит весь этот свет, этот круг, эту игру.
Он развернулся и пошёл прочь. Но, прежде чем скрыться в белесой мгле, бросил через плечо:
— Только не забудьте: за всё надо платить. Свет не даётся даром. В ту ночь они не спали.
Мила лежала в спальне, глядя в потолок, и слушала шепоты. Артём сидел с картой и пытался вспомнить каждую мелочь того лета, когда пропала его сестра. Каждую игру, каждый шаг. И где они тогда были.
Костя снова точил нож. В его глазах была ярость. И что-то ещё — предчувствие того, что никто из них может не вернуться.
Детская комната оставалась закрытой.
Но под дверью всю ночь мигал свет. Маленький, холодный, как из-под земли.
(Продолжение следует в Эпизоде №5.)
Эпизод №5
День вновь застыл, как размазанная фотография. В безвременье белой ночи Кедровка казалась пленкой, застрявшей между кадрами: без звука, без движения, без выхода.
Артем стоял у печки. Спина прямая, пальцы сжаты в кулаки. Перед ним — расправленный чертеж шахты, принесенный Самойловым. Глаз выискивал на схеме обведённую красным точку: Святилище. Там, в глубине выработки, где когда-то погибли дети. Где, возможно, находилась правда. Или остатки её.
— Мы пойдём, — сказал он, не оборачиваясь. — Сегодня.
Мила, стоявшая в дверях, кивнула. Лицо у неё осунулось, под глазами — серые круги. Она не спала вторые сутки. Не хотела.
— Если мы не завершим это сейчас, — тихо сказала она, — петля не разорвётся. Нас здесь не станет, но что-то останется. Для следующих.
Костя подошёл ближе. В руках — лопата и фонарь. Он не говорил, только кивнул. Слишком многое уже было сказано. Слова здесь ничего не стоили.
Они вышли молча.
Посёлок дышал замиранием. В белом свете всё казалось неживым: дома — безжизненными каркасами, трава — неподвижной, деревья — будто застывшими в страхе. Ни птиц. Ни ветра. Только холодное свечение, прилипшее к коже, как плесень.
Шахтный люк находился на задворках школы. Полузасыпанный, заросший. Когда Артём откинул железную крышку, изнутри дохнуло гнилью. Как будто всё, что было там заперто, всё это время только и ждало, чтобы их вдох вернуть себе.
Костя первым спустился по шаткой лестнице. За ним Мила, последним — Артём. Свет фонарей выхватывал стены с облупившейся изоляцией, ржавые трубы, плесень, ползущую вверх, как вены.
— Здесь тихо, — прошептала Мила.
— Здесь ждут, — ответил Артём.
Они двигались медленно, сверяясь с чертежом. За каждым поворотом — новое ответвление, старая табличка, провал. Воздух становился гуще, тише. Пространство и время стирались. Казалось, что они уже не идут, а плывут в какой-то плотной тьме, через которую пробивался лишь слабый свет фонарей.
На отметке «D-6» туннель сузился. Костя остановился.
— Слышите? — спросил он.
Они замерли.
Сначала была тишина.
Потом — звук. Едва различимый. Как царапанье. Как ногти по бетону.
— Справа, — сказал Артём.
Они свернули. Туннель вел к небольшой камере, в которой вросла в стену старая бетонная плита. Вокруг — свечи, давно потухшие, ржавые чаши, остатки верёвок. На полу — пыль, кости, обрывки детской одежды.
Мила зажала рот рукой.
— Это оно, — прошептала она. — Святилище.
Артём подошёл ближе. Плита была испещрена надписями. Дети. Имена. Даты. Но всё было исцарапано, будто кто-то пытался стереть память. Он провёл ладонью — поверхность отозвалась пульсацией, как будто жила.
— Оно дышит, — сказал Костя. — Господи, оно дышит.
Из стены донёсся голос.
— Артём...
Тихий. Высокий. Девчачий.
Он замер.
— Артём, давай поиграем...
Мила вжалась в него.
— Это Аня. Или то, что от неё осталось.
Плита задрожала. Свет фонарей мигнул. Из трещины проступила жидкость — не вода, не кровь. Что-то густое, почти чёрное. И из неё — крошечные пальцы. Детские. Они цеплялись за край.
— Что нам делать? — выдохнула Мила. — Что?!
— Ритуал, — ответил Артём. — Как в записке. Кровь равная. Тот, кто помнит.
Он достал из рюкзака старую куклу. Молчалку. Ту самую. Положил её у подножия плиты. Та шевельнулась. Рот — всё ещё зашит. Но глаза… словно смотрели.
Артём вытащил нож.
— Нет, — крикнула Мила. — Ты не должен.
— Я её брат. Это я её не уберёг.
Он разрезал ладонь. Кровь упала на куклу. Плита засветилась изнутри.
— Играй со мной, — снова прозвучало. — Или не уйдёшь.
Он закрыл глаза.
— Прости, Аня.
И тогда плита взорвалась светом.
—
Секунда. Вечность.
Когда он открыл глаза, стояла тишина. Плита исчезла. Вместо неё — пустота. Камера — пуста. Только кукла, лежащая на полу, безжизненная.
Костя стоял в стороне, весь в пыли, с застывшим лицом. Мила — сидела у стены, обнимая колени.
— Мы… живы? — спросил он.
И тогда из тьмы показалась фигура.
Самойлов.
Измождённый. Но живой.
— Вы сделали это, — сказал он. — Петля рушится.
Артём встал.
— Аня?
— Ушла, — тихо сказал Самойлов. — Ты её отпустил.
Он подошёл ближе. На лице — усталость, но и облегчение.
— Это было давно, — сказал он. — И твоя мать… она пыталась остановить их. Культ. Жертвоприношение ради "света". Она не сдала Аню. Она пошла сама.
Артём закрыл глаза. Горло сжалось.
— Она спасла нас?
— Тогда — да. А теперь — ты.
Самойлов поднял взгляд. Плита исчезла, но надписи остались. Имён стало меньше. Одно — добавилось. Мила. Но рядом кто-то зачеркнул его.
— Выживешь, — сказал Самойлов. — Если выберешься.
— А ты?
— Я был здесь слишком долго. Я уже часть этого.
Он развернулся. И растворился в темноте.
—
На поверхности они оказались на рассвете.
Да, рассвет.
Солнце показалось над тайгой, впервые за всё время. Птицы запели. Свет — тёплый, живой.
Кедровка исчезала на глазах. Дома — рушились. Школа — проваливалась в землю. Будто место сдавалось, смирялось с концом.
Артём оглянулся.
На крыльце дома стояла девочка.
Белое платье. Размытое лицо.
Она подняла руку.
— Спасибо, — прошептала она. — Теперь я могу идти.
И исчезла.
—
Позже, в машине, Костя молчал. Мила спала, свернувшись калачиком. Артём держал куклу на коленях. Та больше не шевелилась. Лицо стало обычным. Пуговицы — просто пуговицы.
Он смотрел вперёд, в просыпающееся утро.
Позади осталась Кедровка.
Впереди — дорога.
Но в зеркале заднего вида он всё ещё видел: маленькие босые следы. Следы, тающие на асфальте.
(Продолжение следует в Эпизоде №6.)
Эпизод №6
Солнце поднялось над тайгой, как призрак, неуверенно, будто опасаясь потревожить тишину. Оно несло свет, но не тепло. Ветер шелестел по верхушкам лиственниц, и где-то вдалеке, у сгнившего моста, кричала одинокая ворона. Впервые за всё время, казалось, утро пришло по-настоящему. Но Кедровка не спешила отдавать тех, кого уже зацепила за живое.
Артем держал руль крепко, взгляд — цепкий, уставшийся. Гравийная дорога тянулась лентой среди увядающих деревьев. Рядом на заднем сиденье дремала Мила, её голова покоилась на сложенной куртке, дыхание тяжёлое, как будто и во сне она не отпускала то, что с ними произошло.
На пассажирском месте сидел Костя. Он не спал. Вообще. Его глаза — тёмные, как нефть, — неотрывно смотрели в окно. Он не задавал вопросов. Не просил остановиться. Не комментировал. Просто был рядом — как автомат с ножом в кармане, натянутый до предела.
Артём резко вывернул руль.
Перед машиной, на дороге, стоял человек.
Машина завизжала тормозами, шины пустили дым, а Мила с громким вскриком подскочила на сиденье.
Артём выскочил первым.
Человек не двинулся. Высокий, с рюкзаком. Очки. Умное, уставшее лицо. Он снял кепку.
— Артём Литовский? — спросил он, как будто просто поджидал встречу.
— Кто вы? — Артём инстинктивно прикрыл Милу собой.
— Мельников. Профессор. Я писал вам — по форуму. Об аномалиях. Вы приглашали меня… кажется, ещё до того, как всё началось.
Артём прищурился.
— Вы опоздали.
— А может, наоборот, пришёл вовремя, — спокойно ответил Мельников.
—
Они вернулись в дом. Или, вернее, в то, что от него осталось. В первый момент Артём подумал, что ошибся адресом. Веранду почти развалило, стекла выбиты, крыша просела. Дом был как будто старее — лет на двадцать. И вокруг — никакого следа недавнего присутствия. Ни колёс, ни шагов. Ни признаков их бурной недели.
— Вы уверены, что здесь всё происходило? — тихо спросил профессор.
Артём молча указал на дверь. Та была приоткрыта. Он шагнул внутрь первым.
Запах — прелый, старый, как из земли. Стены почернели, обои обсыпались. Но на подоконнике в детской всё ещё сидела та самая кукла.
Молчалка.
Профессор подошёл к ней осторожно, как хирург к пациенту, который вот-вот вскочит с операционного стола.
— Она? — спросил он.
— Она, — кивнул Артём.
Мила встала в дверях. Тень падала на её лицо, делая его почти чужим.
— Мы пытались уйти. Шли и шли. А потом… шахта. Плита. Дети. Всё повторилось.
— Петля, — сказал профессор. — В таких местах время сворачивается. Особенно, если его держит… нечто. Сущность. Я читал о подобных случаях. В Якутии, на Соловках. Но это — уникально. Ваша сестра…
— Не продолжайте, — резко сказал Артём. — Я сам знаю, что она была центром.
Мельников опустил глаза.
— Я здесь, чтобы помочь. Но и за ответами.
— Вы искали реликвию, — вдруг сказала Мила. — Я видела в вашем письме. Вам не мы нужны — вы хотите найти то, что было под плитой.
Профессор замер.
— Что именно вы ищете? — Артём перешёл на жёсткий тон. — Говорите.
Мельников покашлял, сложил руки.
— В записях, оставшихся после обряда, упоминается предмет. Маленький. Что-то вроде капсулы. В ней, по легенде, — «основа круга». Это может быть всё, что угодно: зуб, детская кость, кусок игрушки. Но это — ключ к аномалии. Пока он существует — петля может открыться снова. Даже после разрушения святилища.
— Зачем вам это?
— Чтобы понять, — честно сказал профессор. — Чтобы предотвратить другие случаи. Или… если быть откровенным… чтобы зафиксировать явление. Это шанс жизни.
Костя впервые за всё время заговорил:
— Это не эксперимент. Это смерть. Там… там сущность. Вы её не видели.
— Я видел многое, — парировал Мельников. — Но верю вам. И потому приехал.
Он вытащил из рюкзака прибор — старый, с ручкой и антеннами, похожий на архаичный детектор радиации. Поднёс к кукле. Стрелка дрогнула, отклонилась вправо.
— Внутри что-то есть, — сказал он.
— Вы хотите её распороть? — в голосе Милы звучало отвращение.
— Если мы не узнаем, что это, — мы никогда не разорвём цепь окончательно.
Артём протянул руку. Взял куклу. Молчалка была лёгкой, но внутри чувствовался вес. Он провёл пальцами по шву рта. Старая нить. Красная.
— Не она держала Аню. Она — свидетель. Но, может быть, в ней и правда что-то осталось, — сказал он тихо.
Он вынул нож. Мила отвела взгляд. Костя зажал челюсть.
Артём разрезал шов. Кукла открылась.
Внутри — клочок бумаги, обёрнутый в полиэтилен. Старый, пожелтевший.
Он достал. Развернул.
На бумаге — надпись, детским почерком:
«Я боюсь темноты. Но больше — света. Свет не уходит. Они не дают спать. Я хочу домой. Я не хочу быть одна. — Аня»
Подпись. Настоящая. Почерк узнался сразу.
Артём прижал бумагу к груди. Застыл.
Мельников подошёл ближе. Взял в руки свёрток. На мгновение — тишина.
Потом из куклы, из её распоротого нутра, вырвался тихий смех.
— Она ещё здесь, — выдохнула Мила.
— Или осталась память, — уточнил профессор. — Но это… часть сути. Это и есть реликвия. Воспоминание, материальное. Это — и было якорем.
Артём выпрямился. В голосе — решимость:
— Мы сожжём это. Прямо сейчас.
— Вы уверены? — Мельников пытался скрыть колебание.
— Более чем. Хватит сохранять. Пора отпускать.
—
На заднем дворе они развели костёр. Бумага медленно чернела, сминалась. Кукла следом сгорала, словно в ней что-то сопротивлялось. Но пламя не щадило.
Когда последний клочок превратился в пепел, Артём впервые за неделю выдохнул.
В небе пролетел журавль. Потом — второй. Тайга оживала.
Костя встал.
— Значит, теперь всё? — спросил он.
— Почти, — сказал Артём. — Осталась Москва. Осталось — жить.
Мила подошла к нему. Взяла за руку.
— Аня с тобой попрощалась. Это — было настоящее.
Он кивнул.
В кармане у него осталась пуговица. С той самой куклы. Чёрная, круглая. Он сжал её в кулаке. А потом — отбросил в огонь.
И в тот момент он услышал голос.
— Спасибо, Тёма.
Тихий. Нежный. Детский.
Он закрыл глаза.
Потом повернулся — и ушёл с Милой по просыпающейся дороге.
(Продолжение следует в Эпизоде №7.)
Эпизод №7
Шахта дышала. Не воздухом, нет — она втягивала в себя нечто иное: мысли, воспоминания, страх. Артём чувствовал это ещё на подходе, когда фонарик дрожал в руке, а резиновая подошва скользила по глинистой тропе. Его шаги отдавались глухо, как в гробу, и чем ближе они с остальными подходили к заброшенной штольне, тем яснее становилось: здесь всё начиналось. И, быть может, здесь всё и закончится.
— Это тот вход, что отмечен на кассете, — сказал профессор Мельников, поводя лучом фонаря по обвалившимся доскам. — “Южный”. Его завалили после обрушения в девяносто третьем, но судя по записям, в обход можно пройти по западной галерее.
— В обход? — фыркнул Костя, поправляя рюкзак. — Вниз, сквозь темень, в логово. Отличный план. Только застрелиться забыл предложить на старте.
Мила молча проверила камеру. Она теперь больше не снимала видео для канала — это был её амулет. Звук, изображение, фиксация реальности. Всё, что позволяло не сойти с ума.
Артём шёл впереди. Его вела не карта, не компас, а голос — тихий, настойчивый, женский. Детский. Он знал его с детства, знал до боли в груди, до ощущения, что сердце сжимают пальчики. Аня звала.
Тоннель встретил их тишиной. Влажной, липкой. Как будто внутри давно никто не дышал. Старые лампы, ржавые и покосившиеся, свисали с потолка, как гнилые зубы. Под ногами — рельсы, местами покрытые плесенью. Костя сорвал с гвоздя старый железный знак: «Проход запрещён».
— Да тут каждый шаг — запрет, — буркнул он. — Идём дальше.
Западная галерея была узкой. Порой приходилось идти боком, цепляясь за стены. Профессор Мельников шёл последним. Он прижимал к груди свой блокнот, то и дело делая пометки. Его глаза горели. Для него это была не просто вылазка. Это была кульминация всего, чем он жил последние двадцать лет.
— Здесь есть энергия, — шептал он. — Слой памяти. Пространство перегружено событиями. Вы это чувствуете?
— Мы чувствуем, что если ты не заткнёшься, то перегрузишь себя пинком под зад, — рявкнул Костя.
Их фонари зацепили знакомую структуру — свод из бетона, украшенный выбитыми символами. Рядом — старая камера наблюдения, давно отключённая. Но сама конструкция не вызывала сомнений. Они были на месте.
— Тихо, — сказал Артём, поднимая руку.
Из темноты шёл звук. Напев. Детский голос — хоровой, далёкий, но отчётливый. Колыбельная. Мелодия, от которой волосы вставали дыбом. Протяжная, завораживающая.
Свет пробился из-за поворота. Тусклый, пульсирующий, как дыхание больного. Они шагнули туда.
Перед ними открылась камера — большой зал, уходящий вверх и вниз в темноту. В центре — плита. Но не та, что они видели раньше. Эта — древняя. Вросшая в землю. Вокруг — обломки костей, одежда, игрушки. Их было много. Слишком много.
И дети. Десятки фигур. Стояли у стены. Без лиц. Тени. Мгновения — и они исчезли.
— Боже... — Мила сжалась в себе. — Они здесь. Все.
Артём подошёл ближе к плите. Он чувствовал, как от неё исходил жар — как от раскалённого металла. На поверхности — отпечатки ладоней. Маленьких. Как будто дети когда-то держались за неё, молили, умоляли.
И в этот момент плита загорелась.
Нет, не огнём. Светом. Холодным, голубовато-белым. И из него, медленно, словно из воды, поднялась фигура.
Аня.
Такой, какой он её помнил. Шесть лет. Белое платье. Глаза... пустые. Не злые. Но бездонные.
— Тёма, — сказала она. — Ты пришёл.
Артём замер.
— Я пришёл за тобой.
— Я жду. Долго. Мы не можем уйти, — её голос звучал издалека. — Нас замкнули здесь.
Мельников выдвинулся вперёд, глаза горели.
— Это она! “Ребёнок-без-лица”! Артём, вы не понимаете, что это значит. Она — якорь! Не просто дух! Она — форма и суть!
— Отойди, — сказал Артём.
— Нет! Вы не имеете права! Это бесценный артефакт! Это живое доказательство аномального! Это…
Костя выстрелил.
Профессор повалился на пол. Пуля — в плечо. Кровь залила его блокнот.
— Он начал бредить, — хладнокровно сказал Костя. — Пока не поздно.
Артём подошёл к Ане. Она стояла всё так же, будто не замечая остального.
— Что нужно, чтобы освободить вас?
— Мы не должны были остаться. Но мама не смогла. Она хотела спасти. Слишком поздно.
— Мама?
— Её принесла. Вместо меня. Но света было мало. Надо было больше. И круг не замкнулся.
Мила подошла к Артёму.
— Мы видели ритуал. Запись. Дети пели. Кровь. Связь. Всё повторяется.
И тут одна из камер, оставленных ранее, щёлкнула. Свет мигнул. На экране — девушка. Настя. Они забыли о ней. Она стояла у входа. Её глаза — пустые. Лицо — серое. Она двигалась, как тень.
— Она не ушла, — прошептала Мила.
Настя пошла вперёд. Камера дрожала. Звук — искажённый.
— Я с ними теперь, — сказала она.
Плита вспыхнула. Аня исчезла. Вместо неё — фигура. Огромная, как будто из сшитых частей. Детские руки, рты, лица. Сущность.
— Это Оно, — выдохнул Костя. — Бежим!
Но было поздно.
Сущность двинулась вперёд. Взрыв света. Камеры вырубились. Зал вздрогнул. Потолок начал осыпаться.
Артём услышал только одно: голос Ани.
— Спаси нас. Заверши. Кровь за кровь. Память за память.
Он понял.
Жертва.
Мила бросилась вперёд. Вырвала нож у Кости. Разрезала ладонь. Плюхнула кровь на плиту. Сущность взвыла.
Но этого было мало.
Артём шагнул к ней. Положил свою руку рядом.
Свет окутал их обоих.
И в последний момент он увидел, как Аня улыбается.
— Спасибо.
Темнота.
(Продолжение следует в Эпизоде №8.)
Эпизод №8
Гул в голове стоял такой, будто весь мир обрушился прямо внутрь черепа. Гул, и свет, и холод — как если бы всё тело в одночасье оказалось погребено в снегу, под слоем света, в котором не было ни тепла, ни надежды. Артём открыл глаза — не сразу понял, где он.
Шахта исчезла.
То есть физически он всё ещё находился в ней, но реальность поползла, как сорванный холст. Плита — исчезла. Тени — растворились. Только он, Мила, профессор Мельников и Костя, раскиданные по пыльному полу, и жуткая, безмерная тишина, как после взрыва.
Мила сидела на коленях, сжимая запястье. Кровь всё ещё капала с пореза, пропитывая землю у её ног. Она глядела на Артёма — взгляд выжженный, как будто часть её осталась там, где был свет.
Костя стоял, прижавшись спиной к стене, лицо у него было каменное, но по шее стекала струйка пота. Мельников… профессор лежал неподвижно, застыв в странной позе. Его глаза были открыты, но стеклянные, как у манекена. Блокнот вывалился из руки.
— Всё кончено? — хрипло спросила Мила.
Артём медленно поднялся. Мир ещё вращался, будто вокруг него был водоворот. Он подошёл к плите — но её уже не было. На том месте, где она возвышалась, остался лишь пустой отпечаток на каменной площадке — как будто что-то вросшее вырвали с корнем.
— Она ушла, — произнёс он. — Аня… они все ушли.
И в этот момент, как по команде, послышался треск — как лопающаяся скорлупа. Земля дрогнула. Потолок над ними начал обрушиваться. Мелкие камни осыпались с треском, воздух стал гущей.
— Вон! — закричал Костя.
Они бросились к выходу. Бежали, не разбирая дороги. Тоннели снова зажили своей жизнью — ветер сквозняков ревел, лампы вспыхивали и гасли, как глаза умирающих существ. Кто-то смеялся. Или, может быть, это были они сами — безумные от страха.
И всё-таки они выбрались. Из трещины, из шахтного рта, наружу. У входа в выработку, по-старому заснеженную глиной и сорванными досками, дышалось впервые за многие дни. Солнце стояло над тайгой. Настоящее. Тёплое.
— Мы вышли, — прохрипел Артём, падая на колени.
Мила стояла молча. Руки дрожали. На губах — кровавая полоска от прокушенной губы. Она смотрела на лес, на чистое небо — не веря. Словно ждала, что вот-вот всё снова мигнёт, и они снова окажутся под землёй, среди теней, среди голосов.
Костя вышел последним. Он обернулся, посмотрел на устье шахты.
— Теперь это место должно быть запечатано. Навсегда.
Артём кивнул.
— Мы подожжём. Пусть уйдёт в землю. Пусть сгорит.
Они вернулись в дом. Или в то, что от него осталось. Стены — осевшие. Мебель — сгнившая. Словно за то время, что они провели внизу, наверху прошли годы.
Артём поднялся по лестнице в детскую. На подоконнике — пусто. Ни куклы. Ни занавесок. Только пыль и следы времени.
Он опустился на пол.
— Прости, — шепнул он. — Поздно. Но я всё же вернулся.
В этот момент в комнате послышался лёгкий вздох. Как ветер, как дыхание. Он поднял голову — и на стене, в луче солнца, возникла тень. Детская. С платьем. Тень подняла руку и словно махнула.
Мила зашла следом. Она ничего не сказала. Просто села рядом. Артём взял её за руку. Он знал — всё не закончилось. Не до конца. Но главное свершилось: петля была разорвана. Дети — освобождены. Сестра — отпущена.
— Что теперь? — спросила она.
— Уйдём. Навсегда. Пока Кедровка снова не решила, что хочет играть.
Они сожгли всё. Старые дневники, блокноты, записи, даже технику. Костя заложил вход в шахту динамитом, который нашли в сарае у школы. Ровно в полдень они подорвали свод — земля задрожала, и дыма было столько, будто сгорел целый посёлок. Огонь облизал остатки тайны.
Профессора похоронили под старым вязом. Без креста. Без слов. Он ушёл за знанием — и стал частью того, что так хотел понять.
Артём запомнил его пустой взгляд. И тихо подумал: «Ты хотел быть частью легенды. Теперь ты ею стал».
—
Поздно вечером, когда небо медленно начинало рассыпаться звёздами, у дороги показался силуэт. Девушка. Высокая, в плаще, с фонариком.
— Эй! — позвала она. — Кто-нибудь живой?
Артём вышел навстречу. Мила — рядом. Костя стоял у капота машины, щурясь.
— Катя? — удивился Артём. — Ты… ты же…
— Я жива, — кивнула она. — Долго выбиралась. Меня выкинуло где-то на склоне. Я шла на свет.
Он подошёл ближе. Она была настоящей. Пыльная, уставшая. Живая.
— Я думала, вы все погибли, — сказала она.
— Почти, — ответил он. — Но остались.
Катя посмотрела на них — внимательно, будто что-то сверяла.
— Я нашла кассету. В подвале. Там дети. Плита. И ты, Артём. Ты там — тридцать лет назад. Маленький.
Он молчал.
— Ты был частью этого с самого начала, — тихо сказала она. — Как и я.
— Ты?.
— Моя сестра — Лена. Одна из пропавших. Я искала её. Всю жизнь. Теперь знаю — она ушла.
Мила сжала руку Артёма.
— Мы все искали кого-то.
Катя посмотрела на небо.
— И теперь мы должны закончить это. Навсегда.
Артём кивнул.
— Утром уходим.
Катя улыбнулась.
— Я останусь ещё на день. Убедиться, что всё сгорело.
Он не спорил.
—
Ночью Артём проснулся. В кармане — кукла. Молчалка. Без шва на рту. Без пуговиц.
Он открыл ладонь.
На кукле — капля крови. Свежая.
И вдалеке — детский смех. Одинокий. Затаённый.
Он посмотрел в зеркало.
За его спиной — девочка в белом платье.
Но её лицо уже не было размытым.
Артём закрыл глаза.
А когда открыл — отражение было пустым.
(Продолжение следует в Эпизоде №9.)
Эпизод №9
Ночью было минус десять, но Артём не чувствовал холода. Он лежал в шахтном ангаре, под рваным брезентом, насквозь мокрым от пыли и старого масла, и пытался дышать. Слева у него пульсировала рана — затекшая, воняющая железом, неровно перевязанная ремнём от старой противогазной сумки. Каждое движение отзывалось болью, как будто под кожей кто-то медленно ввинчивал раскалённый гвоздь. Он не знал, сколько прошло времени. День? Два? Тридцать лет?
В темноте раздался знакомый голос.
— Тёма, ты спрятался? Я устала ждать...
Он зажмурил глаза. Тело напряглось. Голос был детским, но глухим, как через стену. Как будто доносился из прошлого. Или из-под земли.
— Ты обещал играть со мной. Обещал, помнишь?
Он медленно повернул голову. В проёме ангара стояла фигура — маленькая, в белом платье, босиком, с лицом, теряющимся в бликах фонарика. Она не двигалась. Просто смотрела.
Он с трудом сел. Голова кружилась, но рука потянулась к ящику у стены. Он знал, что там — карты. Документы. Возможно, последнее, что осталось от тех, кто работал в Кедровке до катастрофы.
Он нашёл схему шахты. Пожелтевшая, с ржавыми пятнами, но читаемая. Он водил пальцем по линиям, пока не нашёл: сектор G-12. Подземный узел, помеченный красным маркером — «контурной» надписью, похожей на чужие ногти. Там, по всем догадкам, и находилось так называемое «святилище».
Артём поднялся. Он знал — другого выхода нет. Пора закончить. До конца.
Он опирался на стену, прокладывая путь сквозь тьму и влажный холод. Каждый шаг давался как через вязкую грязь, но впереди горела цель: найти то, с чем всё началось.
—
Тем временем Мила сидела у школы. Кровь запеклась на ладони, волосы прилипли ко лбу. Вокруг — мрак. Она потеряла связь с Артёмом, с Костей, с профессором. Она потеряла связь с реальностью. Сама Кедровка, казалось, расплылась — как старая видеозапись, перемотанная сотни раз.
Перед ней стоял силуэт. Высокий, худой, с опущенными руками. Без глаз. Без голоса. Смотрел. Ждал.
Она не кричала. Только прошептала:
— Я уже отдала своё. Иди за кем-нибудь другим.
Силуэт исчез. Растворился в тумане. Но осталась тень — её собственная, вытянутая на земле. С ней в унисон двигались ещё четыре тени. Детские.
—
Костя бежал. Без плана. Без направления. Лицо покрыто сажей, руки дрожат. Он сбежал после вспышки в святилище. Там, где профессор с Мила пытались провести обряд. Что-то сорвалось. Он видел, как свет разрастался, как из стен лезли руки. Детские. И как кто-то — взрослый, с волосами, как у матери — слился с этим светом.
Он хотел забыть.
Но забыть невозможно.
Он оказался у школы. В глазах — пляшущие огоньки. Он услышал голос.
— Ты не должен был уходить. Ты был нужен.
Он развернулся.
На крыльце стояла Настя. Живая? Нет. Слишком неподвижна. Слишком… пустая.
— Ты нас бросил, — сказала она. — Мы не прощаем.
Костя упал на колени. Закрыл уши.
— Уходите! Оставьте меня!
Но детский смех уже звучал внутри.
—
Артём вышел к тоннелю.
G-12.
Он знал это место. Из детства. Из снов. Из того единственного сна, который повторялся каждый год в один и тот же день — 17 июня. Там, под землёй, он держал сестру за руку. А потом — свет. И пустота.
Он нашёл дверь. Ржавая, но не заперта. За ней — зал. Каменный. Пустой.
Но в центре — плита.
Та самая.
Только теперь она была треснувшей. Изнутри исходил слабый свет — как дыхание. Вокруг — кости. Детские вещи. Ремешки. Игрушки.
Он подошёл.
— Тёма, — раздалось за спиной.
Он обернулся.
Катя.
Её глаза блестели от слёз. Лицо в ссадинах. На лбу — кровь. Но она живая. Она дошла.
— Я думала, ты умер.
— Почти, — хрипло ответил он. — Но ещё держусь.
— Мы всё ещё в петле?
— Не знаю. Но если да — это последний круг.
Катя подошла ближе. В её руках — мешочек. Серая ткань, затянутая верёвкой.
— Это она, — сказала она. — Я нашла. То, что осталось от Ани. То, что питало свет.
Артём взял мешочек. Почувствовал внутри — нечто сухое. Кость? Игрушка?
— Мы сожжём это. Сейчас.
Они разложили костёр прямо у плиты. Дым пошёл вверх. Белый. Чистый.
Сначала — тишина.
Потом — вопль.
Оглушающий. Детский. Женский. Из-под земли. Из самого воздуха. Как будто весь мир сжал зубы.
Плита разлетелась. Свет погас.
И в центре зала — осталась только девочка.
Аня.
Такая, как тогда. Шесть лет. Белое платье. Смотрит.
Артём подошёл.
Она протянула руку.
— Спасибо, — сказала она. — Теперь я могу уйти.
Он наклонился. Поцеловал её в лоб.
— Прости, что не уберёг.
Она улыбнулась — и исчезла.
Свет погас.
—
Через час всё исчезло.
Кедровка — сгорела. Шахта — обвалилась. На картах — пустое место. Полевой лагерь — стёрт.
Артём очнулся в тайге. Один. Под холодным небом. Рядом — пепел и кукла. Молчалка. Без рта. Без глаз.
Он взял её с собой.
—
Год спустя.
Москва. Вечер.
Артём живёт в новой квартире. Ни фото. Ни записей. Только стекло. Только бетон.
Каждый вечер он глядит в зеркало.
И ждёт.
И однажды слышит:
— Я с тобой теперь навсегда.
Он улыбается.
Он не боится.
И где-то в зеркале — размытая тень.
Сестра. Или память. Или свет.
(Продолжение следует в Эпизоде №10.)
Эпизод №10
Магаданская больница имени Семашко стояла на холме — приземистое здание из серого кирпича, с облупленной штукатуркой и одинокой елью у входа, кривой, будто от тягот памяти. За окном — ни облачка, только холодный рассвет и запорошенные улицы, по которым не ходили люди. Артём лежал под капельницей и молча смотрел в потолок. Белая лампа светила прямо в глаза — безмолвная, яркая, как тот самый свет, который он уже видел. Слишком близко. Слишком внутри.
Он не помнил, как оказался здесь.
Ему сказали, что его нашёл охотник. Где-то в тайге. Без документов. Без телефона. С тяжёлым обезвоживанием, замершим пульсом и рассечённым плечом. Врачи покачали головой: «Чудо, что вы живы. Таких из тайги не вытаскивают. Вы — редкий случай, Литовский.»
Он только кивнул.
И спросил: «Катя?»
Ответа не было.
Доктор в очках с толстыми линзами пожал плечами.
— Вы были один, — сказал он. — Ни записей. Ни рюкзака. Только это...
Он достал из ящика маленькую тряпичную куклу. Молчалка. Без пуговиц, без шва на рту. Просто тряпка. Но Артём сжал её, как будто внутри всё ещё билось её сердце.
— И ещё, — добавил доктор, — мы просмотрели ваш телефон. Он был выключен, но когда зарядили — там появилось новое видео.
Артём нахмурился.
— Какое?
— Мы не знаем. Очень странное. Мы не могли его скопировать. Оно исчезает при попытке переслать. Просто... испаряется. Но вы можете посмотреть.
Доктор протянул ему аппарат. Артём нажал на иконку галереи. Там — одно видео. Без названия. Без даты.
Он нажал «плей».
Экран вспыхнул. Камера дрожала. Съёмка велась ночью. В кадре — он. И Катя. Они стояли у входа в шахту. Та самая штольня с ржавой табличкой: «Южный ствол». Катя смотрела прямо в объектив, глаза — тёмные, как уголь.
— Мы идём вниз, — сказала она. — В самый конец. Если это видео кто-то найдёт — не ищите нас. Просто сотрите. Забудьте.
Артём повернулся к камере:
— Ничего из того, что вы увидите там, не должно остаться. Ничего не должно вернуться.
Экран мигнул. Из темноты выполз свет. Холодный, жидкий. Камера уронила ракурс — и всё исчезло.
Он отложил телефон. Сердце грохотало.
— Это всё?
Доктор кивнул.
— И знаете что странно, — сказал он. — Мы проверили... По документам, координатам, архивам. Такого посёлка — Кедровка — не существует. Никогда не существовало. Ни на советских картах. Ни в реестре недропользования. Это место — фантом. Точка, которую кто-то стёр.
Артём не удивился.
Он посмотрел в окно.
Вдали медленно двигался автобус. Только он. Ни людей. Ни машин. Ни следов. Словно весь город вымер. Словно реальность ещё не восстановилась после сдвига.
— Мне пора, — сказал он.
Доктор поднял бровь:
— Куда?
— Домой.
—
Москва встретила его знакомо: серое небо, заторы на Тверской, запах кофе с шаурмой. В метро — привычный гул, в поезде — сонные лица, над которыми светят белые лампы. Но всё теперь казалось пластмассовым. Он шёл по улицам, смотрел на витрины — и в каждом отражении ему казалось, что кто-то за его спиной.
В квартире — тишина. Пыль. Застывшее время. Он открыл ноутбук. Удалил старые папки. Скинул с телефона фотографии — но там была только одна.
Он и Катя.
Стоят перед шахтой.
И... сзади них — фигура.
Девочка. Лицо размыто. Рука поднята.
Он выключил экран.
Ночью, когда свет начал мигать, он не удивился.
В ванной, в зеркале, появилась тень. Детская. С платьем. Лицо было в пятнах, как старая плёнка. Но голос прозвучал отчётливо:
— Я с тобой теперь навсегда, Тёма.
Он не закричал.
Он подошёл ближе.
— Ты дома?
Пауза.
— А ты?
Он кивнул.
И свет погас.
(Продолжение следует в Эпизоде №11.)
Эпизод №11
Дворник курил на крыльце, стоя по щиколотку в первом московском снегу. Хлопья ложились на капюшон, не таяли — сдувало ветром. Он отошёл в сторону, чтобы не мешать: по тротуару шёл человек — высокий, худой, в старом плаще. Тот не обернулся, не посмотрел по сторонам. Только прошёл, словно тень, с тугим, целенаправленным шагом.
Артём Литовский возвращался домой.
Прошёл месяц с момента его выхода из больницы, месяц с того утра, когда его нашли среди мёртвой тайги. В кармане — кукла. В голове — голоса. В зеркале — отражения, которых не было. Он думал, что с возвращением в Москву всё исчезнет, растворится: белая ночь, плита, смех. Но время не отпустило.
Он открыл дверь квартиры ключом. Звонок не работал. Свет в прихожей моргнул, когда он вошёл. Капли воды падали с крыши за окном, как отсчёт. Комната встретила его запахом заброшенности и сырости. Книги покрылись пылью, мониторы — тонкой паутиной. Только одна вещь оставалась нетронутой: кукла. Она сидела на подоконнике. Без глаз. Без рта. Пустая.
Он не тронул её.
Разделся. Разогрел еду. Открыл ноутбук.
И нашёл сообщение.
Не электронное. Не письмо. На рабочем столе, в правом нижнем углу — ярлык. «Воспоминание_1».
Он кликнул.
Открылась видеозапись.
Он — Артём — сидит в кресле перед зеркалом. Волосы мокрые. Глаза — усталые. За спиной мелькает фигура. Девочка. Размытая.
— Ты точно хочешь это сделать? — спрашивает она.
— У меня нет выбора, — отвечает он.
Видео обрывается.
Он откинулся в кресле, закрыл глаза.
Он не записывал этого. Никогда. Камеры не стояло. Разве что… если бы это снял кто-то другой. Или — нечто.
В этот момент зазвонил телефон. Старый, кнопочный. Он не помнил, откуда у него такой. Он не покупал его. Но номер был его — тот, что остался в памяти с детства.
Он снял трубку.
Тишина.
А потом — голос.
— Привет, Тёма.
Он замер.
— Аня?
— Я соскучилась.
— Ты… ты здесь?
— Я всегда здесь.
Он не знал, плачет он или смеётся. Его голос дрожал.
— Зачем ты пришла?
— Я не приходила. Ты открыл дверь.
Он молчал.
— Ты дал мне играть. А теперь я хочу, чтобы ты тоже играл.
— Нет, — прошептал он. — Я закончил.
— Нет, — ответила она. — Всё только начинается.
Щелчок. Связь оборвалась.
Он посмотрел в окно. На стекле — отпечатки пальцев. Детских. Влажные, как от дыхания.
Он схватил куртку, вышел из квартиры. Подъезд показался длиннее, чем обычно. Лестничная клетка гудела. Снизу — тень. Он не стал вызывать лифт. Побежал по ступеням, чувствуя, как воздух тяжелеет.
На улице было темно. Фонари мерцали. Прохожие двигались медленно, как в замедленной съёмке. Артём шёл вдоль Тверской, будто в поисках чего-то. Он не знал, куда идёт, но чувствовал — туда.
На углу стояла женщина. Сгорбленная. С тростью. Он прошёл мимо. И услышал:
— Белый свет возвращается.
Он обернулся.
Женщина смотрела на него. Глаза — мутные.
— Вы знаете, кто я? — спросил он.
— Ты из тех, кто открыл дверь. Кто запомнил. Ты не первый.
— Кто ещё?
— Те, кто вернули свет. Их немного. Один — сгорел в Мурманске. Другой — исчез под Якутском. Ты — третий.
Он не понял, шутит ли она.
— Аня — с тобой, — сказала женщина. — Но не только она.
Он побледнел.
— Кто ещё?
Она указала пальцем на грудь.
— Твои страхи. Твои памяти. Они вырвались. И они хотят играть.
Он побежал.
—
Наутро в его квартире был беспорядок. Бумаги разбросаны. Кукла исчезла. На стене — надпись, выцарапанная ногтями:
ИГРАЙ СО МНОЙ
Он поехал в архив.
Московский городской архив на Профсоюзной. Место, где хранились планы, карты, записи. Он нашёл зал с катастрофами 90-х. И действительно: в 1993 году, в районе Колымы, значилась пропавшая экспедиция. Но не из Кедровки. А из “Посёлка N-13”. Без координат. Без указаний.
Он перелистал сотни листов. И нашёл — фото.
Дети. Стоят у штольни. В углу — девочка в белом. В центре — он. Семилетний.
Он уронил фото.
— Вы в порядке? — спросила архивистка.
Он кивнул. Ушёл, ничего не объясняя.
—
В ту же ночь он увидел сон.
Маленькая комната. Кровать. Сидит девочка. Играет в куклы.
Он открывает дверь.
— Аня?
Она оборачивается. Лица нет. Пустота.
— Я здесь, Тёма. Но мне одиноко.
Он просыпается в поту.
На подушке — кукла. Та самая. Молчалка. Вернулась.
Он берёт её. Выходит во двор.
Там — костёр. Разложенный из детских книг. Он кладёт куклу в огонь.
И слышит голос:
— Я всё равно останусь.
Пламя поднимается. Становится белым.
Он закрывает глаза.
И в темноте видит только одно: вход в шахту.
И себя — ребёнка.
И сестру, стоящую рядом.
— Мы ведь не выйдем отсюда, Тёма? — спрашивает она.
— Нет, — отвечает он. — Но мы можем попробовать.
Свет гаснет.
(Продолжение следует в Эпизоде №12.)
Эпизод №12
Дождь начался внезапно — не как погодное явление, а как предупреждение. Артём стоял у остановки на окраине Москвы, промокший до нитки, сжимая в ладони серую тканевую сумку. Внутри — мешочек с пеплом, кусок старого шифера и записка, выдранная из тетради. Последнее, что осталось от Кати.
Он не знал, зачем едет обратно. Не понимал, что ищет. Всё уже было закончено. Всё сгорело. Кедровка исчезла. Аня отпущена. Но внутри что-то стучало — не страх и не вина. Потребность. Как будто недосказанная фраза, забытый вопрос. И чем дольше он оставался в Москве, тем больше тянуло назад. Словно кто-то незримо держал его за запястье и шептал: «Мы не договорили, Тёма.»
Он сел в ночной поезд. До Магадана — двое суток. Потом — вездеход, вертолёт, пешком. Он знал маршрут. Не было указателей, но тело помнило.
Первым он увидел ржавую водонапорную башню. Потом — здание школы, полуобрушенное, накренившееся. Кедровка была там, где и раньше — только ещё мертвее. Пространство будто смялось, как старое письмо. Дома — без окон. Деревья — скручены в клубки. В воздухе — не просто тишина, а глухота, как у подземной могилы.
Он зашёл в дом. Ключ всё ещё подходил.
Внутри — не изменилось ничего. Всё осталось, будто он уехал вчера. Только пыль стала толще. На кухонном столе — кружка с высохшими остатками чая. На кресле — шаль матери. И рядом… детская заколка.
Он поднял её.
На обороте — имя, выцарапанное ногтем: «Катя».
Он медленно спустился в подвал.
Фонарик трещал, но не тух. Стены были сырые. Плесень ползла по углам, как живая. Он дошёл до ниши, где раньше была шахта. Там, где всё рухнуло. Но теперь… проход был открыт.
Как будто кто-то снова раздвинул камни.
Он шагнул внутрь.
Шахта встретила его знакомым запахом — ржавчины, земли и чего-то приторного, как у дохлой мыши. Стены были в граффити, оставленных диггерами. Он узнал почерк Кости. Имя Насти. Сердце кольнуло. Всё это было. Больше, чем просто кадры из старой записи. Это было живое — и мёртвое одновременно.
Он дошёл до тупика.
И понял, что не один.
Фигура стояла у плиты. Женская. В плаще. Волосы — мокрые. Катя.
Она обернулась. Лицо — искажено. Глаза чёрные, как нефть. Но он узнал её.
— Ты пришёл, — сказала она. — Я ждала.
— Ты погибла.
— Я осталась. Здесь.
— Почему?
— Я не могла тебя отпустить.
Он подошёл ближе. Между ними плита. На ней — ничего. Ни надписей, ни крови. Только трещины.
— Мы закрыли петлю, — произнёс он. — Всё сгорело.
— Нет. Мы только сожгли дверь. Но не замок.
Он молчал.
— Смотри, — сказала она и указала на стену.
Он увидел отпечатки ладоней. Детских. Сотни. Они двигались. Царапали.
— Это не Аня. Это другие. Их не отпустили. Их использовали. Мы освободили одну. Но не всех.
Он почувствовал, как внутри поднимается то самое — то, что знал с детства. Когда ночью не мог заснуть. Когда слышал, как кто-то царапает стену за головой.
— Что ты хочешь?
— Ты должен быть жертвой. Последней. Тогда круг разрушится. Не временно. Окончательно.
— Я уже был.
— Нет. Ты ушёл. Она осталась.
Он достал мешочек. В нём — пепел. Он высыпал его на плиту. Та вспыхнула. Свет — синий, холодный.
Катя сделала шаг назад. Он видел, как её силуэт растворяется. Как будто не её существование было прочным, а его.
— Это конец? — спросил он.
— Для меня — да. Для тебя — нет.
Он упал на колени.
В голове — детский смех.
В ушах — колыбельная.
Он закрыл глаза.
И очутился в детской.
Мать варит суп. Аня играет с куклой. Он — ребёнок. Всё снова.
— Тёма, — говорит мать. — Не уходи далеко. Сегодня — белая ночь.
Он поворачивается к окну.
И за стеклом — взрослый он. Тот, кем он стал.
— Всё по кругу, — говорит отражение. — Пока кто-то не прервёт.
Он хватает себя — и всё исчезает.
—
Он просыпается на полу.
В доме.
В комнате — свет. Настоящий. Утренний.
Он выходит на улицу.
Кедровка исчезла.
Там — тайга.
Ни домов.
Ни вышек.
Ни школы.
Ничего.
Он идёт по тропе. Сумка на плече. В кармане — пустота. Ни куклы. Ни пепла. Только холод.
Он идёт.
И за ним — тени.
Детские.
Но они не тянутся к нему.
Они уходят вглубь леса.
Навсегда.
(Продолжение следует в Эпизоде №13.)
Эпизод №13
Магаданская больница. Свет палаты холодный, стерильный. За окном — белая завеса метели, как будто сама реальность пыталась спрятать от глаз всё, что осталось на другом конце тайги. Артём лежал без движения. Пульс нормальный, дыхание ровное, но взгляд — пустой, в потолок, мимо него, куда-то сквозь белую штукатурку, как будто ждал, что за ней появится кто-то знакомый. Или что-то.
Доктор Плотников, не веря глазам, в который раз пролистывал его медицинскую карту. «Чудо» — именно так его окрестили в реанимации. Без еды, без воды, после месяца в лесу. Никаких обморожений. Ни следов переохлаждения. Лишь единственная находка — кукла. Тряпичная, с обугленными краями и выцветшими нитками там, где раньше был рот.
И одна запись на телефоне. Видео, которое исчезало, если его пытались переслать. Кадры, где Артём и девушка — Катя, стояли перед шахтным входом. Они говорили: «Если вы смотрите это — не ищите нас. Просто забудьте.»
Артём молчал.
До того утра, когда в палате мигнул свет.
—
Он открыл глаза — и увидел её.
Мать. Стоит у окна. Не та, что с фотографии. Моложе. С платком, с уставшими руками, пахнущая хлебом и железом. Глядит на него с какой-то странной грустью.
— Мам, — шепчет он.
Она не отвечает. Только поднимает палец к губам. Тсс.
Он тянется к ней, но в следующую секунду — она исчезает. Как мерцание. Как остаточное изображение на старом телевизоре.
Артём встаёт. Без слов. На ощупь находит одежду, ключи, документы. Никто не пытается его остановить. Ни медсестра, ни охранник, ни дежурный у шлагбаума. Словно его здесь никогда и не было.
Он идёт по улице. Снег хрустит под ногами. Мир стал плоским. Улицы пусты. Магадан — как вымерший чертёж.
На углу его догоняет мужчина. Невысокий. С портфелем. Очки, шарф, старомодное пальто.
— Артём Литовский? — спрашивает.
Он кивает.
— Меня зовут Аркадий Савельев. Я историк. По вашему делу... по делу Кедровки.
Артём останавливается.
— Её не существует, — говорит он.
— Формально — да. Но есть записи. Фрагменты. Выжившие воспоминания. Мы отслеживаем такие случаи.
— «Мы» — это кто?
— Те, кто однажды видел свет и решил не отводить глаз.
Артём молчит. Губы сжаты. Он знает, что это не случайная встреча.
— Вы не первый, кто вернулся, — говорит Савельев. — Но вы — первый, кто не сошёл с ума. И, возможно, последний.
— Что вам нужно?
— Понимание. Ответы. Вы пережили петлю. Мы — нет.
Артём усмехается.
— Тогда вам не нужны ответы. Вам нужен проход.
Историк молчит. Потом достаёт из портфеля конверт.
— Здесь координаты. Место, где в 1994 году зафиксировали вспышку, похожую на вашу. В Карелии. Школьная экспедиция. Пропали четыре человека. Один выжил. Сейчас он в психиатрической клинике.
Артём берёт конверт. Не открывает.
— Зачем мне это?
— Возможно, вы связующее звено. Возможно, только вы можете закрыть всё до конца. Не просто петлю — структуру. Игру.
Артём опускает взгляд. Ветер сдувает снег с его плеча.
— А если я просто хочу забыть?
Савельев пожимает плечами.
— Забудете вы. Но она — нет.
Он уходит. Растворяется в снежной дымке.
Артём стоит, сжимая конверт. Тяжесть возвращается. Как будто вместе с ним снова в карманах лежат тени. Маленькие. Тихие.
—
Москва. Через два дня.
Квартира. Знакомая. Серые стены, пустой холодильник, выключенный телевизор. На полу — карта России. Карандашом отмечены точки: Колыма, Карелия, Коми, Камчатка.
В углу стоит чемодан.
Артём сидит у зеркала. Глядит в отражение.
— Ты хочешь снова туда, — говорит голос за его спиной. Детский. Простой.
— Я не хочу, — шепчет он.
— Но должен.
— Почему?
— Потому что я там.
Он смотрит в зеркало. За его плечом — силуэт. Не девочка. Не сестра. Лицо — обугленное. Глаза — как пустоты. Внутри нет боли. Нет гнева. Только ожидание.
Он закрывает глаза. И говорит:
— Тогда я пойду.
—
В поезде он пишет дневник.
«12 января. Я иду туда, где всё началось. Может быть, всё это — не аномалия. Не петля. А наказание. Или дар. Не знаю. Но если это не остановить, оно вырастет. Я видел, как свет глотает города. Как страх оживляет мёртвое. Я не боюсь. У меня осталась только дорога.»
Он кладёт ручку. Смотрит в окно.
На стекле — снова отпечатки. Детские.
И в отражении — он.
Но уже не один.
(Продолжение следует в Эпизоде №14.)
Эпизод №14
Артём проснулся в своей московской квартире от того, что где-то в глубине стен зашуршал провод. Будто мышь пробежала по кабелям. Будто сама электрика содрогнулась от чего-то, чего она не в силах передать. Он не сразу понял, что проснулся — ночь и день в его голове давно слились, превратились в один неразделимый слой.
Он сел в постели и прислушался. Стены молчали. За окном плескалась февральская оттепель: машины с плёнкой дождя, редкие прохожие в тишине, с мутными зонтами. На подоконнике стояла кружка — вчерашний чай. В воздухе — глухой электрический запах, словно пыль на трансформаторе.
Артём встал. Свет в коридоре мигнул.
Он вышел в прихожую — и остановился.
На стене, между дверью в ванную и выключателем, была надпись. Тонкая, будто начерченная ногтем.
Я С ТОБОЙ ТЕПЕРЬ НАВСЕГДА
Он моргнул — и надпись исчезла.
Он стоял, прислонившись к стене, и чувствовал: она здесь. Аня. Или не Аня. Или то, что осталось от неё. То, что вышло из-под плиты вместе со светом.
Квартира была прежней. Книги, ноутбук, кофейная кружка, старая куртка на спинке стула. Только в зеркале — отражение, в котором за его плечом будто что-то дрожало, растворялось в белёсом отсвете люстры. Он не поворачивался.
Он снова не мог спать. Уже неделю.
Он начал писать. Не дневник — не получалось. Просто фразы.
«Свет — это не свет. Это память, вывернутая наружу.»
«Если смотришь в зеркало дольше минуты — за тобой начинают смотреть.»
«Когда слышишь голос в тишине — значит, тишина начала дышать.»
Он записывал всё это на листах, складывал в стопку. Иногда перечитывал. Иногда рвал.
Однажды утром он проснулся, а на столе лежала новая записка. Не его почерк.
«ТЁМА, МНЕ СТРАШНО. Я НЕ ЗНАЮ, КТО Я.»
Артём не тронул бумагу. Просто сел и смотрел на неё, пока свет за окном не стал тусклым.
Он начал замечать странное в обыденном.
У соседей — пропала девочка. Маленькая, четыре года. Вышла во двор — и исчезла. Полиция приехала, уехала, соседи шептались. На площадке запахло гарью.
В магазине кассирша отказывалась брать у него деньги, смотрела в глаза и говорила: «Вы ведь уже заплатили. Там. Внизу.»
Он вышел — и оглянулся. В окне магазина — своё отражение. И рядом — лицо. Размытое. Маленькое. Белое платье.
Он ушёл пешком. Через Садовое кольцо, по переулкам, в сторону Арбата. Он не чувствовал холода. Он чувствовал движение. Она шла рядом. Он не оборачивался.
—
На четвёртую ночь в квартире перегорел свет. Все лампы — сразу. Электрик пришёл, посмотрел, покачал головой:
— У вас как будто… не каратит, а сопротивляется. Стены не хотят пускать ток.
Он заплатил. Электрик ушёл. Артём остался в темноте. Взял свечу. Зажёг.
И на стене увидел следы. Маленькие ладошки. Ведущие от спальни до ванной.
Он шёл за ними.
Открыл дверь ванной.
Внутри было зеркало.
И в зеркале — детская комната.
Он шагнул ближе. На секунду он был уверен, что вот-вот провалится сквозь стекло.
Из зеркала донёсся голос:
— Ты ведь не ушёл, Тёма.
Он закрыл глаза.
И услышал, как кто-то дышит у самого уха.
Он открыл глаза — и увидел: в отражении он стоит не один. За его плечом — девочка. Аня. Но не та, с фотографии. Та, которую он видел под плитой. Без лица. Без голоса. Только взгляд.
— Я жду, — прошептала она.
—
На следующее утро он уехал из квартиры. Не стал выключать свет, не стал закрывать дверь. Просто ушёл. Взял с собой только один предмет — ту самую куклу. Молчалку. Она всё ещё хранилась в ящике под столом. Сухая, выцветшая. Без рта. Без глаз. Но не пустая.
Он сел в поезд. Ехал в сторону Калуги, без билета. Купе было пустым. За окном — зима. Белизна. Свет.
Когда он смотрел в окно, ему казалось, что в отражении сидят двое. Он — и кто-то ещё. Он перестал отличать, где кончается его лицо.
Он вышел на станции Сухиничи. Глухой снег, поле, старая церковь на пригорке. В здании вокзала — никого. Только часы, застывшие на 04:12. Он постоял, затем пошёл по просёлку.
Снег хрустел. Он шёл до леса. Там была поляна. Он знал её. Он был здесь ребёнком. Здесь он видел, как уходят в землю светлячки. Здесь когда-то исчезла девочка из соседнего села.
Он достал куклу. Поставил её на пенёк.
И заговорил:
— Я не боюсь. Не отдам тебя. Но и не уйду.
Тишина.
Снег. Слабый ветер.
Потом — шаги. Маленькие. За спиной.
Он не обернулся.
— Тёма, — сказал голос. — А если я не уйду?
Он закрыл глаза.
— Тогда останься. Но не забирай других.
Тишина. Долгая.
Потом — лёгкий смех.
И когда он открыл глаза, куклы не было.
Только снег.
Он встал.
И пошёл обратно.
Не потому, что было безопасно.
Потому что теперь он знал: дверь — не в Кедровке.
Она — внутри него.
(Продолжение следует в Эпизоде №15.)
Эпизод №15
Москва встретила его ледяным ветром и безразличием. Так встречает город, который не ждёт. Люди бежали с остановок, зонты выворачивало, снег шёл боком, будто от злости. Всё как всегда. Почти.
Артём вышел из поезда с пустыми руками. В сумке — ничего. Ни ноутбука. Ни бумаг. Ни куклы. Он не взял даже паспорт. Только один билет обратно — в город, который стал его окопом. Единственным местом, где можно было спрятаться от себя самого.
Он шёл по Тверской, среди светящихся витрин, под рекламой банков и каркасом новогоднего оформления, в котором было всё, кроме настоящей радости. На каждой остановке он видел своё отражение в стекле. И на каждой — чувствовал, что отражений слишком много.
Он поднялся в свою квартиру под самый вечер. Домой — это громко сказано. Это было убежище, точка на карте, место, где никто не дёргает. Где выключатель щёлкает так, как ты запомнил. Где трещина на потолке не меняется.
Но в этот раз дверь была приоткрыта.
Он остановился, не доставая ключа. Не сразу. Сердце пошло в горло. Он толкнул её — она скрипнула. Из квартиры пахло мылом. Свежим хлебом. И пылью. И чем-то ещё… чужим.
Он вошёл.
На кухне — включён свет. Плита тёплая. На столе — две чашки. Одна наполовину пуста, другая — полная. Пар идёт. Чёрный чай. Без сахара.
Он не двинулся. Он не пил чёрный чай. И никто, кого он знал, не знал об этом.
— Привет, Тёма, — раздался голос из комнаты.
Он повернул голову. Свет включился сам.
На диване — Аня. Девочка. Лет шести. Смотрит на него, качает ногой. В белом платье. Руки на коленях. Волосы коротко подстрижены. Лицо — обычное. Чистое. Ни тени сверхъестественного.
Он не сказал ни слова.
Она смотрела.
— Долго ты. Я думала, ты не вернёшься, — сказала она. — Но ты вернулся.
— Почему ты здесь?
— Потому что ты открыл дверь. А потом снова закрыл. А теперь дверь — в тебе.
Он прошёл в комнату. Сел на кресло напротив. Рядом — торшер. Не включён. Не нужен.
— Что ты хочешь?
— Остаться. Не пугать. Просто быть.
— Это невозможно. Ты — часть этого.
Она качнула головой.
— Нет. Это ты — часть. Я — отражение. Память. Ты с собой принёс меня. Когда пошёл вглубь.
Он смотрел на неё. И вдруг понял: бояться больше нечего.
— Ты — не Аня, — тихо сказал он.
Девочка кивнула.
— Но я родилась из неё. И теперь я — часть тебя. Твоего страха. Твоей вины. Твоей любви. Я не зло. Я… осталась.
Он наклонился вперёд.
— Что теперь?
— Ты можешь меня отпустить.
— Как?
— Перестань бояться. Перестань искать. Перестань записывать.
Он замер.
— Ты больше не должен носить меня внутри.
Она поднялась. Подошла. Коснулась его плеча.
— Я — не дух. Я — след. И ты его можешь стереть.
В этот момент свет начал гаснуть. Медленно, по комнате, от стены к стене.
Аня исчезала.
— Прощай, Тёма, — сказала она.
— Прости.
Он остался один.
Комната — темна. Тепло — осталось. Пустая чашка — стояла на столе.
Он не спал. Просто сидел. Смотрел, как светает.
Впервые за долгое время он услышал, как город дышит.
—
Неделю спустя он сдал квартиру. Без сожалений. В рюкзаке — только одежда, блокнот и один лист, на котором крупными буквами: «НЕ ЗАПИСЫВАЙ».
Он уехал в Калужскую область. Поселился в доме у леса. Работал руками. Колол дрова. Читал. Пил чёрный чай — теперь уже с привычкой.
Он больше не слышал голосов.
Он не смотрел в зеркало дольше десяти секунд.
Он не держал куклу в руках.
Он знал, что может вернуться. Что петля не исчезла. Просто ушла под землю, под кожу мира. И он знал, что когда-то она снова откроется. Но уже не для него.
Для других.
Он будет рядом.
Он будет помнить.
Но он не будет бояться.
—
И только однажды, весной, когда в лесу сошёл снег, он нашёл у крыльца следы. Маленькие.
Босые.
Он улыбнулся.
Закрыл дверь.
И сказал:
— Привет, Аня.
(Конец первой части. Продолжение — в Эпизоде №16.)