Я осознал далеко не сразу, что крик, который вырвал меня из беспокойного сна, исходил из моей собственной груди. Я понял это лишь благодаря тому жару, той горечи и той тянущей боли, что исходила оттуда и отзывалась в сердце, чьё неистовое биение внушало одну только тревогу. Биение это будто бы пыталось донести до меня Истину, тогда как всё остальное потакало моим первичным мыслям и впечатлениям и твердило о том, что крик тот явился откуда-то издалека и был мне чужероден – он разбудил меня, но это будто бы не была вырвавшаяся из самых глубин моя собственная потаённая, подавленная боль, моя собственная горечь, которая долгие дни отравляла мою душу, а теперь каким-то образом, пока я блуждал в мире сновидений, обрела свою особую форму, особую субстанцию и смогла меня покинуть. Однако, чем дольше я об этом думал, чем сильнее и тщательнее прислушивался к своим ощущениям, чем дольше оставался в мире уже реальном, тем больше я убеждался: это был мой крик, это я вскрикнул во сне – и затем тут же пробудился. И как беспокойная птица, как напуганная кошка вырвался тот крик из самых мрачных глубин моей души. И это мой мрак, это моя горечь, эта моя нестерпимая боль примешалась к великой скорби всего человечества. Может быть, это была последняя капля? Как знать! Может, сегодня настал последний день нашего мироздания. И где-то далеко наверняка кто-то пробудился ото сна, услышав мой крик, который на крыльях своих принёс ему дурную весть. Я никогда не узнаю, кем он/она был/была, никогда не переброшусь с ним/ней хотя бы парой словечек, никогда ничего не смогу изменить к лучшему.
Боль не отступила; несмотря на то, что крик исходил из глубин моей собственной души (в этом не оставалось теперь никаких сомнений) и представлял собой, как мне казалось, именно выражение моей затаённой нестерпимой боли. Вероятно, я выпустил на волю не всю свою боль. Её у меня слишком много. Как и когда это получилось? Я не помню. Я был счастливым и радостным ребёнком, я много улыбался и смеялся, всё виделось мне исключительно в светлых тонах. Трава была зелёной, небо голубым и неизменно чистым, а сердце моё – свободным от тревоги, разочарования и боли.
А потом что-то произошло. Наверное, много всего. Много всего такого, о чём и вспоминать не хочется. И вот теперь я здесь – валяюсь без сил, окружённый душной серостью обыденности, неспособный что-либо изменить, на что-либо повлиять.
Для меня не осталось иного цвета, кроме серого. Я отбросил серое одеяло и встал с серого дивана, застеленного серой простыней, чтобы пойти на кухню и поглядеть через грязное окно на серое небо, серый асфальт, серые деревья и серых людей, спешно идущих куда-то по своим делам. У них наверняка действительно очень много дел. А у меня есть лишь моя боль. Между нами ничего общего.
Каждое моё утро начинается с того, что я иду на кухню и гляжу в окно. Ведь мне нужно убедиться, что мир по-прежнему существует, что он никуда не исчез. Мне это нужно, поскольку я уже довольно давно не чувствую с ним никакой связи и думаю, что, если он однажды исчезнет, я замечу это далеко не сразу.
Далее я направляюсь в туалет, справляю малую нужду, затем иду мыть руки, умываться, чистить зубы серой зубной пастой, у которой нет никакого вкуса. Как нет вкуса больше ни у чего на этом свете. Мой серый завтрак совершенно безвкусен. Я сижу за столом, держа вилку в руках, гляжу на яичницу в тарелке и пытаюсь понять, зачем мне это всё. Чего ради мне и дальше продолжать жить (или существовать скорее: отчего-то у нас всех – то есть у людей – возникло впечатление, будто есть великая разница между тем, чтобы «жить» и «существовать» – вплоть до того, что разницу эту обнаруживают и на каком-то глубинном семантическом уровне; хотя, лично я больше не различаю этой разницы, мне не хочется наделять «жизнь» каким-то благородством и принижать «существование», мне это больше не нужно), из раза в раз повторять то, что мне давно опротивело .
Даже и не заметив, как тарелка опустела (не почувствовав вкуса еды, разумеется), я встал у раковины и принялся намывать посуду. Вода текла, вода шумела; она уносила с собой в сливное отверстие всю грязь, всю мерзость, всё лишнее и ненужное.
«Пусть вода унесёт и меня, – подумалось мне, – пусть она смоет с меня мою боль, все мои страдания».
Передо мной предстал образ бескрайнего моря. Я видел его так явно, что казалось вот-вот непременно сгину в его водах. Сквозь шум его я слышал голоса древних богов, призывающих душу мою, обещавших мне вечный покой.
Я хохотал как умалишённый, вытирая руки кухонным полотенцем. Вода больше не шумела, тарелка была чиста, вилка – тоже, но я по-прежнему слышал шум моря, я по-прежнему не мог избавиться от боли, она становилась только сильнее. Вернувшись в гостиную, которая одновременно служила мне спальней и где всё было таким серым, я вознамерился во что бы то ни стало избавиться от боли, столь тяготившей меня. И я думал, как мне с этим справиться. Но ничего хорошего в голову не приходило. Сплошь плохие мысли. Я вспомнил о канцелярском ноже в ящике письменного стола. Я им толком и не пользовался. Зачем мне вообще канцелярский нож? Теперь же я его достал, выдвинул лезвие и коснулся им своей груди, в том месте, где вроде как должно быть сердце. Я слегка надавил. Пришла новая боль, которая, как я надеялся, должна была сместить старую. Она была ещё слишком слаба, так что я надавил посильнее. Теплая кровь потекла струйкой вниз. Я сделал небольшой надрез. Боль стала острее и ярче. В голове вспыхнула мысль о том, хочу ли я пойти ещё дальше? Хочу ли я дойти до самого конца прямо сейчас? Готов ли я к этому? А раз нет, то почему? Ведь я, глупец, вновь не решаюсь это сделать. Вена на руке зеленеет и выделяется так отчётливо. Пусть лезвие коснётся её, пусть выпустит наружу то, что не вышло с криком. Пусть птицей выпорхнет страдание. И Великая Тьма раскроет тогда свои объятья. И не будет больше никакой боли. Только тишина, благодать, избавление.
Телефон зазвонил в тот самый момент, когда я, казалось, был как никогда близок к тому, чтобы это сделать (или я себя только оправдываю и утешаю таким образом?). Номер был мне незнаком, но я отложил нож в сторону и ответил на звонок.
– Здравствуйте! – в трубке раздался приветливый и бодрый женский голос. – Это клиника «Промед». Вы записывались к нам на приём сегодня, на 11:00. Мы вас ждём!
На удивление я совсем забыл об этом. Месяц пролетел незаметно. Раньше я не забывал о таких вещах, но потом стал всё больше утрачивать связь с реальным миром (или тем, что принято называть реальным миром) и это возымело свои последствия. Такие, к примеру, как полная забывчивость и рассеянность.
Пропускать визит ко врачу мне не хотелось, потому что я собирался выяснить наконец, не страдаю ли я от какого-нибудь неизлечимого заболевания. В последнее время меня стали мучить чудовищные головные боли, которые возникали часто и по любому поводу (а иногда и без повода вовсе) и от которых не было иного спасения, кроме сна. Поэтому я стал спать больше. Я ухожу из жизни постепенно, как и положено трусу. А теперь и вовсе снимаю с себя всякую ответственность, уповая на смертельную болезнь, что развивается (я надеюсь) в моём организме без моего ведома и (особого) участия. С другой стороны, этим обычно всё всегда и кончается. Так что какая разница? Я просто не хочу ждать ещё лет тридцать.
И поэтому я надеваю джинсы и серую футболку с принтом цитаты из песни TheSmiths: «To die by your side is such a heavenly way to die», хватаю рюкзак, где лежит всё необходимое, и беспроводные наушники и выхожу из дома.
Погода стоит замечательная. Небо затянуто тяжёлыми и мрачными тучами, серого солнца нигде не видно, но чувствуется его тепло и сияние, а лёгкое дуновение прохладного ветра отчего-то дарит успокоение (которое мне всегда необходимо) и словно обволакивает сердце нежностью, какую обычно дарит разве что ласка любимой женщины. Хотя, я уже, кажется, и забыл каково это вообще.
Несмотря на надпись на футболке, я слушал TheCure, а не TheSmiths.
«It doesn't matter if we alldie», – пел Роберт Смит, и я с ним соглашался, мне становилось чуть легче от того, что я был не один такой, настроение у меня улучшилось.
Путь до клиники занимал примерно двадцать минут пешком. Пройдя примерно половину пути, я стал ощущать некоторое волнение.
«Интересно, что скажет врач? – думал я. – Вдруг у меня и в самом деле что-нибудь найдут? Что я тогда почувствую? Что стану делать?»
Мне рисовались самые разные картины, в том числе и предельно абсурдные. Например, как врач сообщает мне печальное известие:
«Мне очень жаль, но у вас рак мозга, и очень скоро вы умрёте в страшных мучениях», – он сидит за своим столом, курит и рассматривает какие-то бумаги, затем глядит на меня исподлобья. На носу у него очки. Позади него окно, завешанное вертикальными серого цвета жалюзи. Он одет в белый халат, чёрные брюки (хотя, я этого не вижу, но каким-то образом знаю это) и серую рубашку в тонкую полоску.
Я сижу на кушетке. Я слышу эту страшную, пугающую, ошеломительную новость. Некоторое время сижу не двигаясь, лицо моё не выражает никаких эмоций, руки, сжатые в кулаки, я держу на коленях. А потом, спустя секунд пять, я резко вскакиваю и радостный вскрикиваю «Ура!», бросаюсь к испуганному доктору, у которого изо рта выпадает сигарета при виде такого зрелища, пожимаю ему руки, сердечно его благодарю и выхожу из кабинета; надеваю наушники, включаю музыку и пританцовывая с широкой улыбкой возвращаюсь домой.
Солнце выглянуло из-за туч, но вскоре вновь скрылось. Запахло дождём. Это вырвало меня из моих фантазий. Я по-прежнему был мрачен и слегка взволнован.
«Мне всего лишь двадцать восемь лет, – рассуждал я про себя. – Вряд ли у меня найдут что-то серьёзное».
«Да, но от рака умирают даже дети, – возразил я сам себе, – так что шанс есть вполне».
«И то верно, – согласился я с сам собой».
В этот момент меня кто-то окликнул. Судя по всему, не первый раз (что неудивительно, ведь в первый раз я никогда ничего не слышу). Я повернул голову вправо и увидел, что на земле, вытянувшись, лежит мужчина. На нём серый пуховик, несмотря на тёплую погоду, шапка, сдвинутая набок и серое спортивное трико. Сальные его волосы, торчавшие во все стороны, были сбрызнуты сединой, а лицо изрезано морщинами, кожа его была загорелой и грубой.
– Простите, пожалуйста! – кричал он хриплым голосом, протягивая ко мне руки. – Не могли бы вы мне помочь?
– А что случилось? – спросил я, вынув из уха один наушник.
Он стал ползти в мою сторону, а я глядел на него равнодушно и сделал пару шагов навстречу. Приблизившись ко мне и глядя на меня снизу вверх, мужчина этот сказал:
– Понимаете, я уже три дня ничего не ел! Прям совсем. И мне бы только чего-нибудь... кушать очень хочется, понимаете? Подайте, пожалуйста, сколько не жалко!
– Похмелиться, наверное, хочешь? – спросил я, но тоном не издевательским, а добродушным.
– Нет-нет, – улыбнулся он и принялся оправдываться, – что вы! Я не пью! Мне правда на еду.
– Прям совсем не пьёшь?
– Совсем! – уверял он, и для пущей убедительности коснулся своей груди.
– А как на улице оказался?
Он тяжело вздохнул, с грустью поглядел куда-то в сторону и затем сказал:
– Дети выросли и сказали: «Всё, папа. Не нужен ты нам больше. Надоел ты нам». И выкинули меня на улицу.
Было видно, что ему не хотелось об этом говорить, что ему это неприятно, но выбора у него не было.
– А квартира не твоя, что ль? – спросил я.
– Моя, конечно, мил человек! Да мне жена только говорила, мол, старый ты уже, Митяй, квартиру перепиши на детей, чтоб после твоей смерти не было у них с этим никаких проблем. Ну, я и взял да переписал.
– Вот даёшь! Детям ведь и так всё твоё перешло бы после твоей смерти.
– Да я знаю! – отмахнулся он. – Думал просто, мол, чтоб сразу, без хлопот всяких.
– Да это не ты думал, Митяй, это тебе жена сказала!
Он умолк и сделался каким-то совсем уж печальным. Мне стало будто бы немного жаль его.
– Ладно… – сказал я, – чего уж теперь! Если пятьсот рублей дам, что купишь?
– Хлеба куплю, – тут же ответил бездомный, слегка растерявшись. – Консервы какие-нибудь возьму, наверное.
– Консервы не бери, – я полез в карман за бумажником, достал оттуда пятисотрублёвую купюру и протянул её Митяю. – Невыгодно это совсем. Хотя, деньги теперь твои, можешь распоряжаться по своему усмотрению. Но я бы на твоём месте постарался быть аккуратнее.
– Дай бог никогда вам не оказаться на моём месте! – слёзно сказал Митяй, сжимая в руках деньги.
Он принялся сердечно благодарить меня, и вслед мне сыпались многочисленные добрые пожелания. Я не оглядывался (и едва их слышал с того момента как вновь надел наушники), меня его слова ничуть не трогали, но мне было приятно ощущать своё превосходство над этим несчастным, ставшим жертвой своей собственной доброты.
Здание частной клиники, куда я и направлялся спешным шагом (ведь теперь, после короткой беседы с Митяем, вполне мог опоздать), представляло собой довольно симпатичного вида коробку высотой в четыре этажа, раскрашенную местами в яркие цвета светофора. В этом здании не было ничего угрожающего (как в зданиях государственных больниц), от него веяло уютом и спокойствием. Что, однако, вопреки здравому смыслу, вызывало во мне тревогу и беспокойство, поскольку шёл я туда за новостями, которые для любого нормального человека будут являться плохими. От нормальности моей, надо полагать, не осталось и следа. Я бы пошёл в государственную клинику, но мне нужны всё-таки точные результаты, а не примерные прикидки и туманные предположения.
На лестнице у входа мне встретилась девушка в инвалидном кресле. Она была одета в бледно-розовое короткое платье и чёрный кардиган. Волосы длинные, каштановые, на голове ободок. На вид ей было лет двадцать пять. Она улыбалась и, чуть обернувшись, о чём-то говорила с парнем, который катил её кресло. Их разговора я не слышал, и подслушивать не стал, но выглядели они счастливыми. Меня это злило.
«Чему радоваться-то?!» – раздражался я про себя и шёл дальше с невозмутимым видом. За спиной у меня раздался громкий смех, который прорывался через унылые завывания Моррисси. Я ощутил внезапный приступ усталости, мне захотелось вернуться домой, лечь на диван и сделать вид, что этого мира не существует, прожить так целую жизнь (сколько бы мне ни осталось).
Врач – мужчина лет сорока – показался мне человеком куда более приятным; он выглядел измученным и подавленным, что-то у него явно не ладилось. Цвет его лица показался мне каким-то болезненным, под глазами у него виднелись мешки, он беспокойно сновал по своему не слишком-то большому кабинету, а сам без конца предлагал мне присесть, даже когда я давно уже сидел. Он думал явно о чём-то своём, хоть и пытался изо всех сил собраться с мыслями и делать свою работу как полагается. Я отдавал ему за это должное.
Бумаги с результатами моих анализов и многочисленных процедур лежали у него на столе. Он принялся бегло их изучать, слегка нахмурившись. За его спиной располагалось окно, завешанное серыми жалюзи. Окно было приоткрыто и сквозь него время от времени прорывался лёгкий ветерок, раздавался шум, на который доктор неизменно реагировал и отзывался, будто чего-то ждал.
Затем он вновь вернулся к бумагам, поглядел на них с равнодушным видом, пробежался глазами и сказал, обратившись ко мне:
– Ну, что ж, я вас поздравляю! Здоровье у вас безупречное, никаких проблем не обнаружено, никаких отклонений от нормы. Всё в полном порядке, – произнося последнюю фразу, он медленно проговаривал каждое слово с тем же рассеянным видом, который был у него с самого начала, только теперь он, кажется, сделался чуть более грустным. Он смотрел чуть в сторону, влево, тогда как я сидел справа от него (если смотреть с его стороны), и когда он произнёс последнее слово, он наконец сел в кресло.
Я не скрывал своей досады, своего расстройства. Пожалуй, я проявил его даже слишком явно, стоило хоть немного себя сдержать. Но я ничего не мог с собой поделать. Я глубоко, тяжело и с шумом вздохнул, фыркнул и принял самый печальный вид. Доктора это смутило, конечно, он поглядел на меня озадаченно.
– Спасибо большое! – ответил я наконец, натужно улыбнувшись. – Очень рад это слышать.
– Вы как-то не выглядите особо довольным, – с подозрением заметил он.
– Да нет, всё хорошо, – оправдывался я. – Просто я долго ждал результатов, волновался и переживал. А теперь испытал облегчение.
– Ну, вот и славно, – произнёс он так добродушно, как только сумел. – Будем ждать вас снова! – что на самом деле означало примерно следующее: «Мне, в целом, в общем-то, пофиг, своих проблем хватает, давай вали уже отсюда!».
И я свалил. Я был страшно зол и расстроен. Я стоял у больницы, слушал музыку, глядел на серое небо и думал о том, как мне дальше быть.
Я направился к дому и рассуждал: «У меня нет никакой смертельной болезни. А это значит, что нет, не может и не будет (по крайней мере в ближайшее время) никаких оправданий. Мне придётся жить дальше или взять всё в свои руки. Но я не смогу позвонить родителям и сказать нечто вроде: «Это вы во всём виноваты!», не смогу позвонить той девчонке, которая отказалась пойти со мной на свидание, и сказать, какая же она всё-таки мразь, что так поступила со мной тогда, потому что теперь я умираю; не смогу всем подряд рассказывать о том, что у меня рак, чтобы увидеть, как они наперебой стараются лучше выразить своё сочувствие, как со скрипом вертятся шестерёнки в их головах, как они почти задыхаются, понимая, что у них получается не слишком-то хорошо, что им некуда от этого деться. Но всего этого теперь не будет. Потому что я не просто здоров, у меня, как сказал врач, безупречное здоровье».
Дома, лёжа на диване и глядя в потолок, я почувствовал, что на меня обрушилось беспредельное одиночество. Я хотел не умереть, я хотел исчезнуть без следа, я хотел раствориться в чём-то или в ком-то. Но у меня никого не было. Поэтому я не придумал ничего лучше, чем вызвать шлюху.
Я принял душ и немного прибрался в комнате к её появлению, поставил чайник. Это была моя первая шлюха, я волновался и не знал, как себя вести и что делать. А когда раздался звонок в дверь, я и вовсе запаниковал. Сердце моё стало биться быстрее, я замер в коридоре на пути к двери, я думал, может, зря я это всё, может, нужно отменить встречу, или просто не открывать и подождать, пока она уйдёт.
«Не так уж сильно мне хочется секса», – сказал я сам себе, хотя знал, что изначально дело было совсем не в этом.
Я открыл ей всё же. Решил, что будет совсем подло поступать с ней вот так.
«Она ведь делает свою работу, – сказал я сам себе. – Вдруг у неё из-за меня потом будут проблемы? Так нельзя».
На пороге стояла не просто девушка, а создание совершенно неземное. Она была так прекрасна, что я и забыл, зачем она ко мне явилась.
– Здрасьте, – по привычке сказал я, – проходите, пожалуйста.
Шлюха слегка усмехнулась и вошла, осматриваясь, придерживая сумочку, висевшую на правом плече. Наверняка я выглядел и вёл себя нелепо. Я смутился, но старался этого не показывать.
Мы прошли в гостиную, она положила сумочку в кресло и спросила, снимая чёрное пальто:
– Куда я могу это повесить?
«Что ж ты раньше не спросила?» – подумал я, взял пальто, повесил его в шкаф и вернулся к ней.
– Ну? – ласково произнесла она. – Какие будут пожелания?
У неё были длинные чёрные волосы, большие глаза, среднего размера грудь и тонкая талия.
– Да даже не знаю, – ответил я, растерявшись.
– Понятно, – сказала она, и тут же принялась раздеваться. Делала это буднично, словно это ничего не значило. И для неё, наверное, так и было. Я должен был настроиться на нужный лад, вспомнить (и не забывать) о том, зачем она здесь, что всё это за деньги, а не просто так. Но мне с трудом это давалось. Я больше думал о том, как бы мне напоить её чаем, поговорить с ней по душам, поставить пластинку Ника Кейва и разузнать, что она обо всём этом думает.
– Да садись ты уже, – шлюха подошла ко мне и легонько толкнула меня на диван, избавившись от платья. Я сел. Платье она бросила на журнальный столик.
– Как тебя зовут? – спросил я, пока шлюха снимала с себя лифчик.
– А какое имя тебе нравится?
– Не знаю. Мне всегда нравилось Ксюша.
– Ну, значит, буду Ксюшей.
– Но я бы хотел знать твоё настоящее имя.
– Зачем? – искренне удивилась она.
– Затем, что я хочу знать тебя настоящую.
В ответ она лишь уселась мне на бёдра, приобняла меня и посмотрела на меня с иронической и несколько сочувствующей улыбкой.
– Ты можешь потрогать, если хочешь, – сказала Ксюша. – Они точно настоящие.
Я потрогал. Её грудь была непозволительно хороша. И я радовался, что у меня достаточно денег, чтобы позволить себе такую роскошь; и я печалился от того, что мне это доступно только за деньги.
– Давно этим занимаешься? – спросил я.
– Т-ш-ш, – прошептала она и пальцем коснулась моих губ.
Затем Ксюша стала тереться о мою промежность, двигая бёдрами, что очень возбуждало меня.
– Хочешь отыметь меня сзади? – наклонившись, прошептала она мне на ухо.
И пока я имел её сзади, мне отчего-то сделалось необычайно тоскливо. Я не ощущал того удовольствия, той особой близости, которая, как я робко надеялся, могла бы избавить меня от одиночества и несчастья. Всё происходящее мне быстро наскучило, я думал о чём-то отвлечённом и хотел, чтобы это быстрее закончилось.
Но когда это случилось и всё закончилось, когда она ушла, я почувствовал себя ещё более несчастным и одиноким, чем прежде. Я так никогда и не узнаю её настоящего имени.
Я лежал на диване и думал обо всех безвозвратно ушедших днях и обо всех упущенных возможностях. У меня отчего-то не осталось сил даже на то, чтобы встать и включить музыку. Потому случилось неизбежное (и я, конечно, сам в этом виноват): мёртвая тишина навалилась на меня тяжестью могильной плиты и пробудила болезненные воспоминания.
В тишине той, как в зеркале, отразился я сам и то, кем я был когда-то, кем был прежде, кем был всегда до этого конкретного момента. Я захотел закричать, чтобы предотвратить это, чтобы разрушить тишину, но я совсем обессилел. И воспоминания нахлынули бурным потоком, в котором я растворился почти без остатка. Я вновь услышал шум моря.
Мне вспомнились те времена, когда я не был так одинок, или скорее, когда я был одинок как-то иначе: всё, видимо, в конечном счёте, сводится к тому, чтобы просто выбрать для себя более приемлемый вариант одиночества, рассчитывать на иное (на что-то большее) и не приходится.
Перед глазами у меня возникла сцена нашей первой встречи. Я сижу за маленьким круглым столом в слабо освещённой кухне, рядом с её мамой, которая стала моим репетитором по математике и готовила меня к ЕГЭ. Более подходящего места для занятий не нашлось, вот мы и расположились среди сковородок и кастрюль. Передо мной лежат тетрадь и сборник заданий к ЕГЭ; я что-то пишу, размышляю, напрягаюсь, стараюсь вникнуть, понять, разобраться, в голове у меня одни цифры. Математика даётся мне с большим трудом, я злюсь на себя за то, что не могу постичь премудростей этой науки, злюсь на весь остальной мир за то, что это так важно и что во многом это определяет моё будущее. А потом из ниоткуда появляется вдруг Она – самая прекрасная девушка на свете. У неё длинные светлые волосы, она одета в красную футболку, которая ей слишком велика, с чёрной надписью на английском языке (не помню, что там было написано). Некоторое время она просто стоит у входа и глядит по сторонам. В какой-то момент её взгляд (случайно) падает и на меня – и сердце моё в тот миг, конечно, замирает (оно замирает даже сейчас, когда я вспоминаю об этом: для неё всё давно уже кончено, но не для меня). Её прелестное личико выражает явное недовольство (и обретает при этом какое-то совершенно особое очарование). Я не знаю точно, что является тому причиной, но догадываюсь: ей не нравится, что мы занимаем кухню; особенно ей не нравится, что мы занимаем её в то время, когда ей хочется поесть, и что мы делаем это подолгу на протяжении нескольких недель. Других вариантов у нас, к сожалению, нет. Вернее, вариант расположиться именно на кухне оказывается, если верить словам Валентины Викторовны, «наиболее приемлемым и подходящим» (что бы это ни значило). Я ничего не решаю, я делаю, как мне велено, однако, это не спасает меня от гнева прекрасной Ксюши. И это явно не спасло меня от её любви.
Я не мог больше думать о цифрах, уравнениях и всём таком прочем; математика окончательно превратилась для меня в непостижимую тайну. Я пребывал в полной растерянности и не знал, что мне делать дальше. Не то чтобы я собирался стать великим математиком, просто все планы, которые я прежде строил, стали казаться мне сущей ерундой и полным бредом. Важным была теперь только она. И я не представляю, как так получилось. Наша первая встреча не была чем-то особенным сама по себе (то есть, если исключить наше восприятие и те чувства, которые у нас возникли; Ксюша мне потом рассказывала, что действительно тоже испытала примерно то же самое, что и я; а может быть, её чувства тогда были даже сильнее; я не уверен; знаю наверняка только то, что вся разница в том, что меня это потрясло и вогнало в ступор, в оцепенение, а её – разозлило ещё больше, чем прежде; ведь ожидания и намерения Ксюши были совсем иными: она хотела выразить своё недовольство, свою злобу, пусть не самым бурным образом, но так, чтобы ей одной не пришлось с этим справляться, чтобы можно было скинуть это на кого-то другого и почувствовать некоторое облегчение; но вместо этого она обнаружила, как в ней возникло тёплое, светлое и очень сильное чувство, от которого подгибались колени, трепетало сердце и пела душа), я и не надеялся, не верил, что между нами может что-то произойти. Она была слишком хороша для меня. Я не позволял себе думать о таком и не представлял, что делать со своими чувствами. Я ничего не решал, я делал, как мне было велено. Ксюша взяла всё в свои руки. Она была рядом, когда я в этом нуждался, и вскоре я стал нуждаться в ней постоянно. Я хотел видеть её рядом с собой постоянно, хотел говорить с ней, хотел целовать её, хотел её касаться. И она всё это мне позволяла. Я был вне себя от счастья. Вскоре я обнаружил нас в одной квартире. Это была наша общая квартира. Вот постель, которую мы с ней делили, вот кухня, где мы вместе (но иногда и раздельно, конечно) готовили и ели, где не было места математике, где было достаточно света – и часть его, мне казалось, исходила изнутри нас обоих – чуть-чуть от меня, чуть-чуть от Ксюши.
Школьные годы вскоре остались далеко позади, студенческая пора – тоже (она пролетела совсем незаметно), настала по-настоящему взрослая жизнь. Я работал в книжном магазине, она – в доме престарелых. Ей нравилась эта работа, потому что она могла слушать все те удивительные истории, которые старики хранили в себе и которые никому, кроме неё, оказались не нужны. У нас была тихая, спокойная, размеренная жизнь. Ничего необычного, ничего потрясающего, ничего сверх меры. Но нам нравилась эта жизнь, мы любили друг друга всё сильнее. Так мне во всяком случае казалось… нет, так оно и было на самом деле, я уверен! Но потом… что случилось потом? Мы потеряли друг друга – вот, что случилось. Разве неясно? Да, но почему так случилось? Имеют ли детали теперь хоть какое-то значение? Наверное. Неужто нельзя было этого предотвратить? Избежать этого? Не знаю. Это было как самая настоящая катастрофа. Как падение метеорита, как оползень, как цунами, как снежная лавина. Можно предотвратить цунами, когда волна уже несётся на тебя? Что тогда остаётся? Она говорила, что я думаю только о себе и злилась на меня по любому поводу. Я отбивался, как мог, я с ней спорил, объяснял, приводил самые разумные доводы, убеждая её в своей правоте, в том, что чувства её подводят, что я хороший парень, что я думаю не только о себе, но о нас обоих. И когда она в один из дней сдалась, когда решила признать мою правоту, в тот день она и ушла от меня. И как бы я её ни упрашивал, как бы ни умолял вернуться ко мне, какие бы доводы ни приводил, она ко мне не вернулась. Так я стал хорошим парнем и вместе с тем – самым несчастным человеком на свете. Я мог наслаждаться сполна своей правотой, на которую больше никто не пытался посягнуть.
Мне вспомнились также и более давние времена, когда я чувствовал себя не одиноким, но несчастным; мне вспомнился отец, и я осознал, что почти все мои воспоминания о нём не отличаются друг от друга, это словно одно и то же воспоминание, иных у меня не осталось (Или никогда не было?). Он сидит, сгорбившись за обеденным столом в майке цвета хаки и ест то, что приготовила мать, активно работая ложкой. Лицо у него, как обычно, жутко недовольное. В какой-то момент он начинает произносить речь (И вновь всегда это было примерно одно и то же.), обращаясь вроде бы и ко мне (Я был единственным, кто находился рядом в такие моменты.), а вроде бы и скорее к какому-то незримому слушателю, до которого он отчаянно стремился достучаться (Я думаю, этим слушателем в действительности был он сам.). И всякий раз его речь я могу вспомнить только где-то с середины.
– …и вечно они ноют: «Ой, мне так тяжело, ой, я больше не могу, ох, ах, я так несчастен!», – отец нарочито кривлялся, а затем злобно цедил сквозь зубы: «Конченные, бля», – потом он делал небольшую паузу, продолжая есть. И в какой-то момент вновь начинал говорить, обращаясь уже напрямую ко мне (Но и тогда, я думаю, он всё же обращался к самому себе; может, он видел во мне себя, а может, ему было без разницы с кем говорить, ведь, в сущности, он всегда говорил только с самим собой.). – Ты вот чо? – интересовался он. – Тоже нытик вонючий?!
Десятилетний я молчал.
– Тебя спрашиваю! – прикрикивал отец. – Мужик, не? Или ноешь вечно, как баба?!
– Мужик, – робко отвечал пятнадцатилетний я.
– Пф! – фыркал он. – Мужик! – усмехался отец, – ну, конечно, да!.. Волосы-то на письке отросли уже? – спрашивал он и грубо хватал меня за промежность. – Чтобы мужиком себя называть…
– Мужик! – озлобленно отвечал двадцатилетний я.
– Ты поори мне тут ещё! – отец замахивался, чтобы ударить, но только этим всё и кончалось: мне ни разу не довелось почувствовать силу его удара. Но я будто бы чувствую её сейчас.
– Мужик, – вздыхая, с тоской в голосе произнёс двадцатипятилетний я, стоя у могилы отца. – Мужик, – повторил двадцатипятилетний я, усмехнувшись, и помотал головой. – Да уж… – Двадцатипятилетний я уходил с кладбища смеясь. И кажется, это был последний раз, когда я вообще смеялся.
Больше всего мне хотелось стать Человеком. Именно с большой буквы. Но лёжа на диване, изнывая от боли, предаваясь воспоминаниям, я поймал себя на мысли, что у меня и это выходит не очень хорошо. Пришлось стать просто: самым несчастным человеком (с маленькой буквы) на свете. Хотя и это вышло как-то само по себе, без моего участия. Я ничего не решал, я делал, как мне было велено. Наверное, я просто забыл (или никогда не знал), каково это – быть самим собой и стремиться к тому, чего хочу именно я, а не кто-то другой. Может, в том и есть подлинное счастье? Кажется, я чувствую, как боль начинает понемногу отступать. За окном тем временем уже стемнело. Пора ложиться спать.
Автор: Неичето
Источник: https://litclubbs.ru/articles/66040-samyi-neschastnyi-chelovek-na-svete.html
Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!
Оформите Премиум-подписку и помогите развитию Бумажного Слона.
Публикуйте свое творчество на сайте Бумажного слона. Самые лучшие публикации попадают на этот канал.
Читайте также: