Глава 1: Осенний вокзал
Вышний Волочёк встретил октябрь рыжим ковром из листьев, что шуршали под ногами Ирины, пока она спешила на вокзал. Утренний туман цеплялся за шпили старых домов, а воздух пах дымом печных труб и свежестью реки Цна. Ирина поправила форменную фуражку, застегнула тёмно-синий жакет и улыбнулась. Работа проводницы дарила ей то, что она любила больше всего — возможность заботиться о других.
— Семён Петрович, не торопитесь! — её голос, мягкий, как пух, остановил старика, спотыкавшегося о чемодан с оторванным колесом. Она подхватила сумку, взяв на себя тяжесть, и проводила его до вагона, терпеливо выслушивая рассказ о внуке-курсанте. «Спасибо, доченька», — кивнул он, и в его глазах мелькнуло облегчение.
На перроне, пока поезд замирал в ожидании сигнала, Ирина заметила Таньку. Та, в короткой юбке и с алой помадой, смеялась с машинистом, поправляя локон каштановых волос.
— Ира! — Танька подбежала, обняв подругу, пахнущая духами «Красная Москва». — Виталик опять на дежурстве? Не скучай, вечером устроим сюрприз! — Игриво подмигнув, она скользнула в вагон, оставив за собой шлейф возбуждённых взглядов.
Ирина вздохнула. Танька была как фейерверк — яркая, ослепляющая, но порой обжигала тех, кто слишком близко. В детстве они прятались в старом вагоне-заброшке, мечтая о дальних странах. Тогда же рядом всегда был Виталий — мальчик с веснушками и коробкой инструментов, чинивший сломанные двери их «штаба». Сейчас он работал механиком на том же вокзале, и их жизнь, как параллельные рельсы, тянулась в унисон.
Вечером, когда солнце тонуло в реке, Ирина шла домой через парк. Виталий ждал у скамьи с двумя стаканами чая из термоса.
— Танька опять с новым? — спросил он, кутая её в свой шарф.
— Ты же знаешь её... — Ирина прижалась к его плечу, вдыхая запах машинного масла и яблок.
— А мы... — он замолчал, глядя на поезд, уходящий в темноту. — Никуда не денемся, да?
— Никуда, — прошептала она, но где-то в глубине души дрогнуло.
На обратном пути мимо них промчалась Танька на мопеде, крича: «Завтра всё изменится!». Виталий засмеялся, а Ирина поймала себя на мысли, что небо вдруг стало тяжелее, будто готово было пролиться дождём неизвестности.
Так начинался их вечер — тихий, привычный, но с тревожным шёпотом осени за спиной.
.Глава 2: Рельсы и зеркала
Поезд Москва–Владивосток был их вторым домом. Вагон №1, где работали Ирина и Танька, пах свежим бельём, лавандовым освежителем и вечной тревогой расставаний. Ирина, аккуратно заправив форменный платок, раскладывала постели, прислушиваясь к стуку колёс. Танька же, облокотившись на дверь купе, поправляла чулки, ловя восхищённые взгляды пассажиров.
— Ир, опять твой Виталик прислал смс? — Танька фыркнула, закуривая у открытого окна. Её алые ногти контрастировали с сигаретой. — Ну, когда ты уже уволишься? Сидишь с ребёнком, супчики варишь… Скукотища!
— Тань, не всем нужны твои «приключения», — Ирина мягко отстранила её от окна, закрыв створку. — А сын… он не обуза. Это… как вагон без колёс. Ты его тащишь, но он — смысл.
Танька закатила глаза, но вдруг резко обернулась:
— А ты не боишься, что однажды проснёшься и поймёшь: всё, что у тебя есть — это его носки в стирке и сказки на ночь?
Ирина замерла. В её глазах вспыхнула тень, но голос остался твёрдым:
— Лучше носки, чем пустота после чужих поцелуев.
Тишину разорвал хриплый голос начальника поезда, Геннадия Степановича, заглянувшего в вагон:
— Ирина, зайди ко мне после обхода. Документы проверить… — Его взгляд скользнул по её фигуре, задержавшись на вырезе блузки.
— Сейчас, — кивнула она, избегая взгляда. Танька, заметив это, ехидно шепнула:
— Видишь? Даже старый хрыч подлизывается. Ты хоть понимаешь, сколько раз я тебя от таких «проверок» спасала?
— Не надо было, — отрезала Ирина, краснея. — Сама справлюсь.
— Справляешься? — Танька резко встала, блокируя ей путь. — Ты даже «нет» сказать боишься! Ведёшь себя как святая, а на деле — трусиха. Боишься, что мужик обидится? Или Виталик узнает, как ты дрожишь при каждом взгляде со стороны?
Ирина сжала кулаки. Впервые за годы в её голосе дрогнула сталь:
— Я не трусиха. Я просто знаю, чего хочу. А ты… Ты смеёшься над моей семьёй, потому что сама до смерти боишься, что тебя никто не полюбит без этих дурацких игр!
Танька отшатнулась, словно от пощёчины. Её накрашенные губы дрогнули, но вместо ответа она резко развернулась и вышла в тамбур, хлопнув дверью.
...
Вечером, когда пассажиры уснули, Танька сидела в служебном купе, разглядывая в зеркале трещину на помаде. За дверью слышался смех Ирины — она разговаривала с Виталиком по телефону.
— Пошёл спать, проказник, — голос Ирины стал тёплым, как плед. — Да, мама поможет… Целую.
— Иди к нему, — пробормотала Танька, глядя в зеркало на своё отражение и наливая в стакан дешёвое вино. — Иди к своему мальчику… Только не жалуйся потом, когда он начнёт искать то, чего ты ему не даёшь.
Она замолчала, будто ожидая, что зеркало ответит. Потом вдруг заговорила снова, тихо и надрывно:
— А что мне остаётся, а? Ты думаешь, я не вижу, как они смотрят? «Ах, Танька, ветреная, пустая…» А если я пустая, то почему они все лезут, как пчёлы на мёд? — Она резко выпила вино, смахивая каплю с подбородка. — Знаешь, Ир… Я бы тоже хотела верить, что кто-то полюбит меня не за это. Но когда тебя бросают в шесть лет, потому что у мамы «новый муж», ты учишься выживать. Красота — единственное оружие.
За дверью послышались шаги. Танька быстро вытерла глаза, нанесла помаду и вышла в коридор, приняв привычную маску беззаботности.
— Тань, — Ирина остановила её, протягивая термос с чаем. — Малиновый. Твой любимый.
— Не пытайся меня жалеть, — Танька брезгливо сморщила нос, но термос взяла.
— Не жалею. Просто… помнишь, как в детстве, в старом вагоне, мы делились бутербродами? Ты всегда отдавала мне колбасу.
Танька фыркнула, но уголки губ дрогнули:
— Потому что ты вечно ходила грустная, как ослик.
— Спасибо, — Ирина улыбнулась. — За колбасу. И за то, что до сих пор со мной.
Они стояли в тамбуре, пока за окном мелькали огни забытых полустанков. Танька вдруг спросила, не глядя на подругу:
— А если я… стану как ты? Найду своего Виталика, заведу ребёнка… Ты будешь мной гордиться?
Ирина положила руку ей на плечо:
— Я и так горжусь. Потому что ты — единственная, кто смог проехать со мной полстраны и не сбежать.
Танька засмеялась, но смех звучал хрипло, будто сквозь слёзы.
...
Наутро, когда поезд подходил к Новосибирску, Геннадий Степанович снова вызвал Ирину «проверить документы». Она вошла в купе, плотно закрыв дверь.
— Садись, — начальник поезда жестом указал на диван.
— Я предпочитаю стоять, — Ирина выпрямилась, глядя ему в глаза.
— Слушай, Иришка… — он приблизился, запах алкоголя окутал её. — Ты же умная девочка. Могла бы давно перейти в штаб, бумажки перебирать. Только… нужно немного взаимопонимания.
Его рука потянулась к её волосам, но Ирина резко отстранилась:
— Геннадий Степанович. У меня сын. Муж. И я люблю свою работу. Но если вы ещё раз ко мне прикоснётесь, я уйду. И не молча.
Он застыл, покраснев. Вдруг за дверью раздался громкий смех Таньки:
— Гена! Ты где? Мне срочно нужна помощь… с документами! — Она влетела в купе, нарочито томно обнимая начальника. — Ой, Ира, ты тут? Мы тебя не отвлекаем?
Ирина вышла, не оглядываясь. За спиной Танька шептала Геннадию что-то игривое, а потом громко рассмеялась.
«Спасибо», — подумала Ирина, возвращаясь к своему вагону. «Но зачем ты это сделала? Чтобы доказать, что я беззащитна? Или…»
На перроне Новосибирска, пока пассажиры выходили покурить, Танька подошла к Ирине:
— Не благодари.
— Я и не собиралась, — Ирина улыбнулась. — Но… колбасу всё ещё делю пополам.
Танька закатила глаза, но в кармане Ирины незаметно появилась записка:
«Прости. И… спасибо за чай».
Ветер подхватил бумажку, унося в сторону путей, где рельсы расходились в бесконечность — как их жизни: параллельные, но неизменно ведущие к одному горизонту.
Глава 3: Красная стрела
Вышний Волочёк остался за окном электрички, которая везла Ирину к Москве. Восемь дней рейса на «Красной стреле» — восемь дней дома. Новый график работы, словно подарок судьбы, позволял ей на много чаще обнимать сына Артёма, вдыхать запах пирогов Виталика и спать под шум дождя в старой квартире с видом на тихую речку Цну. Но сначала — шесть часов до столицы, пересадка на вокзале и вечная толчея в пригородных вагонах, где пенсионеры с корзинками делились сплетнями, а студенты дремали, уткнувшись в телефоны.
— Ну как, святой график? — Танька, щелкая семечками, устроилась рядом на жёстком сиденье электрички. На ней уже красовались новые серьги-подвески — подарок «того самого нефтяника» из прошлого рейса. — Восемь дней дома, восемь — в раю с чаевыми. Идеально для мамочки.
Ирина улыбнулась, глядя, как за окном мелькали знакомые станции: Бологое, Тверь, Клин.
— Ты бы тоже могла чаще в Вышнем бывать. У нас и для тебя место хватит.
— Что, смотреть, как ты пеленаешь сопливого ангелочка? — Танька фыркнула, но вдруг задумалась. — Хотя… ваш Виталик и правда пельмени лепит как бог.
Они смолкли, пока громкоговоритель хрипло объявлял подход к Москве. В купе «Красной стрелы», куда девушки перебрались через час, всё сверкало: хрустальные пепельницы, бархатные шторы, пассажиры в часах дороже их годовой зарплаты. Танька, щёлкая каблуками по коридору, уже ловила восхищённые взгляды:
— Видишь, Ир? Здесь даже воздух пахнет деньгами, вон какие красивые чашки, жаль не дают домой отнести. — она обмахивала себя меню с золотым тиснением, усевшись на складной стул в служебном купе. — Чайник самоварный, чаевые в евро… Могли бы и раньше согласиться на перевод!
— Чашки! У тебя уже серьги как трофеи, — Ирина поправила белоснежный воротник новой формы, раскладывая меню в купе №1. — Не жадничай.
— Ага, а потом буду как ты — семейные реликвии коллекционировать, — Танька дёрнула её за рукав. — Смотри, наш «нефтяной принц» в третьем купе. Держу пари, сегодня он пригласит меня в ресторан.
— Только не пролей на него шампанское, как в прошлый раз, — Ирина засмеялась, но голос дрогнул, когда в телефон пришло сообщение от Виталика: «Сын сам завязал шнурки. Ждём».
...
Вечером, пока поезд мчался через ночь, Ирина застала Таньку в тамбуре. Та курила, глядя на мелькающие огни, её нарядная форма была смята, а макияж слегка размазан.
— Нефтяной передумал с рестораном? — осторожно спросила Ирина, прислонившись к стене.
— Предложил яхту. В Монако. — Танька швырнула окурок в урну. — Сказала, что у меня… другие планы.
Ирина подняла бровь:
— И какие же?
— Не твоё дело, — Танька резко повернулась.
— Ладно тебе Тань. Мой Виталик звонил. Просил передать, что морозит пельмени для тебя. Он просто помнит, как ты съела целую кастрюлю в прошлый раз, — Ирина мягко взяла её за локоть. — Приезжай на днях. Артёмка хочет показать тебе свой рисунок.
— Опять этих уродливых человечков? — Танька закатила глаза, но уголки губ дрогнули. — Ладно. Только если он не расплачется, как в прошлый раз.
...
Через восемь дней, на обратном пути в Вышний Волочёк, Ирина дремала в электричке, прижав к груди сумку с подарком сыну — игрушечным паровозиком из вокзального киоска. За окном плыли знакомые пейзажи: покосившиеся дачи, лесные просеки, старый мост через Цну. На перроне её ждал Виталик в засаленной куртке, с сыном на плечах.
— Мама! — малыш потянулся к ней, роняя варежку.
— Всё, бандит, теперь ты официально проводник, — Виталик поставил его на землю, обнимая Ирину. — Таньку с собой привезла?
— Она… задержалась, — Ирина усмехнулась, вспоминая, как подруга в последний момент сбежала к «ну очень важному клиенту».
Дома, за чаем с вишнёвым вареньем, Ирина рассказывала сыну о «Красной стреле», а сама думала о Таньке. Та сейчас, наверное, смеялась в ресторане с незнакомцем, красочно описывая, как «её лучшая подруга превратилась в курицу-наседку». Но завтра, когда электричка снова увезёт их в Москву, Танька притащит в вагон коробку пирогов от Виталика и будет брюзжать: «Ваш муж — кулинарный гений, это несправедливо!».
А ещё, стоя на перроне Петербурга, Ирина поймает её пристальный взгляд на семейной паре с ребёнком.
— Тоже захотелось пелёнки менять? — пошутит Ирина.
— Мечтай, — фыркнет Танька, но в её голосе вдруг проскользнёт неуверенность. — Просто… интересно. Каково это — знать, что тебя ждут не из-за денег или скуки.
Ирина не станет отвечать. Просто возьмёт её за руку, как в детстве, когда они боялись переходить рельсы. И поймёт, что их график — 8 через 8 — похож на дыхание: вдох дома, выдох в дороге. А между ними — вечность, скреплённая дружбой, рельсами и тихим звоном чашек в купе «Красной стрелы».
Глава 4: Точка отсчёта
Поезд Москва–Петербург шёл как по расписанию: те же полустанки, те же облака, плывущие за окном в такт стуку колёс. Ирина, проверяя билеты в третьем вагоне, машинально улыбалась пассажирам. Восемь дней дома пролетели как миг: сын, впервые прочитавший слово «мама», Виталик, чинивший кран под её смех, вечера с чаем и тишиной. Теперь — снова рельсы, запах лаванды из диффузоров и Танька, которая в этот раз вела себя… странно.
— Ир, смотри! — Танька, обычно не отрывавшая взгляд от зеркальца, замерла у купе №7. За стеклом сидел мужчина лет тридцати пяти, в простой синей рубашке и с потёртым рюкзаком на коленях. Ни дорогих часов, ни намёка на пафос. — Глаза, видела? Как у того актёра… забыла, как звать.
— Тань, не начинай, — Ирина потянула её за рукав, но та уже стучала в дверь купе.
— Добрый день! Проверка билетов, — голос Таньки звучал сладко, как сироп. Мужчина поднял взгляд, и Ирина замерла. Не красавец, но во взгляде — тихая глубина, будто он знал что-то, чего не понимали они.
— Семён Николаевич, — представился он, протягивая билет. Голос низкий, слегка хрипловатый. — Вы… всегда так бодры по утрам?
Танька засмеялась неестественно громко, а Ирина, чувствуя неловкость, поспешила в коридор. Но подруга настигла её на краю вагона:
— Видела? Никаких понтов, никаких «яхт в Монако». Просто… человек.
— И что? — Ирина нахмурилась, поправляя форменный платок. — Ты же с такими не общаешься.
— А я передумала, — Танька выпалила, будто сама не верила в свои слова. — Он едет в Питер возвращается с конференции. Инженер, представляешь? Чинит мосты.
— Мосты, — повторила Ирина, глядя в окно на мелькающие телеграфные столбы. — И что, ты теперь в инженеры подалася?
— Нет. Но он пригласил нас в клуб после смены.
Ирина закатила глаза:
— Тань, я через день уже должна быть дома. Сын…
— Сын спит, Виталик с ним! — Танька схватила её за руки, и в её глазах вспыхнуло что-то непривычное — почти мольба. — Ир, пожалуйста. Хочу… чтобы ты была рядом. Вдруг он маньяк?
— А если маньяк, я тебя чем спасу? — Ирина фыркнула, но сердце ёкнуло. Танька никогда не просила о таком.
...
Петербург встретил их моросящим дождём. Пока пассажиры расходились, Танька нервно теребила прядь волос:
— Он сказал, заедет за нами в парк на улице Ольги Берггольц. Там, где поезда отстаиваются возле депо.
— Таня, я в форме! — Ирина махнула рукой на свой скромный жакет. — У меня даже платья нарядного нет.
— Посмотри на него! — Танька ткнула пальцем в окно, за которым Семён Николаевич разговаривал с дежурным по вокзалу. — Его рюкзак старше меня. Поведёт в забегаловку, а не в шикарный клуб. Расслабься! Одень какое есть.
Ирина хотела отказаться, но вдруг поймала себя на мысли: когда в последний раз она делала что-то просто так? Без планов, графиков, списков?
— Ладно, — выдохнула она, чувствуя, как под рёбрами заколотилось что-то запретное. — Но если Виталик узнает…
— Узнает, что ты сходила на дискотеку с подругой? — Танька закатила глаза. — Ты же не на свидание идёшь. Да и как он узнает?
...
Парк-отстойник вагонов напоминал кладбище поездов: ржавые рельсы, лужи с отражением фонарей, запах металла и дождя. Семён Николаевич ждал их у выхода из депо, в том же потёртом пальто.
— Простите за наглость, — он улыбнулся, и в уголках глаз собрались лучики морщин. — Но в одиночку идти в новое место… страшновато.
— Мы вас защитим, — Танька игриво подмигнула, но пальцы её сжимали сумочку так, будто это был щит.
Они уселись в машину и покатили по вечернему Питеру…
----
Клуб «Перекрёсток» встретил их гулом басов, пробивающимся сквозь стены старого трёхэтажного здания. Первый уровень — огромный танцпол, залитый неоновым светом, где толпа сливалась в единый пульсирующий организм. Второй — лабиринт столиков с кожаными диванами, бильярдными столами и тихой музыкой, под которую можно было говорить, не повышая голоса. Третий этаж, куда вела узкая лестница, оказался пивным баром с кирпичными стенами и ретро-хитами из колонок. Пахло жареными крылышками, пивом и свободой.
— Вот это да! — Танька задрала голову, разглядывая гирлянды из бутылочных пробок на потолке. — А я думала, тут шарашкина контора.
Семён Николаевич, казалось, чувствовал себя здесь как дома. Он ловко провёл их через толпу к столику у резной деревянной перегородки, отделявшей зону танцев от островков спокойствия.
— Красное сухое и закуски? — он вопросительно посмотрел на Ирину, но Танька уже махнула официанту:
— Два вина, пиво и всё, что хрустит!
Первый тост — за новые знакомства. Второй — за Питер. К третьему бокалу Танька заёрзала на месте, следя за группой мужчин у бильярда.
— Ир, видишь того в кожаной куртке? — она шикнула, подмигивая. — Это мой следующий танец. Не скучай!
Ирина хотела удержать её, но подруга уже скользнула между столиками, оставив её наедине с Семёном Николаевичем.
— Ваша подруга… как фейерверк, — он улыбнулся, наливая вино. — Зажигает всё вокруг, даже когда не надо.
— Вы даже не представляете, — Ирина нервно провела рукой по скатерти, чувствуя, как его колено случайно касается её ноги под столом.
Разговор протекал медленно, как расписание пригородных электричек. Он рассказывал о мостах — как ремонтирует трещины в бетоне, спасая то, что другие считают безнадёжным. Она — о сыне, о том, как пахнет дом после дождя. Вдруг его пальцы легонько коснулись её запястья, когда он передавал салфетку.
— У вас… чернильное пятно, — пробормотал он, и Ирина почувствовала, как по спине пробежали мурашки.
Она никогда не замечала, как тёплым может быть чужой взгляд. Как дрожит воздух, когда мужчина поправляет прядь её волос, делая вид, что смахивает несуществующую пылинку с плеча. Она явно почувствовала, как внутри начинает просыпаться что-то, чего она раньше никогда не ощущала…
— Вы часто ездите в Питер? — спросил он, и его большой палец невзначай провёл по её ладони, когда брал меню.
— По графику… восемь через восемь, — голос её предательски задрожал.
Танька, вернувшись на минуту, чтобы схватить сумочку, фыркнула:
— Вы ещё не сбежали? Семён, она замужем, если что!
Но её уже тянуло обратно на танцпол, к мужчине, крутившему кий как микрофон. Ирина осталась одна в оазисе тишины, где даже джаз из колонок звучал приглушённо.
— Простите, — Семён вдруг встал, отодвинув стул. — Я… не умею танцевать. Но если вы согласитесь, я попробую.
Она хотела отказаться. Вспомнить Виталика, сына, клятву у алтаря. Но ноги сами поднялись, будто рельсы вели её вперёд, минуя все «стоп-краны».
Его руки осторожно легли на её талию, её пальцы — на его плечи. Они закружились под «Fly Me to the Moon», и мир сузился до ритма саксофона, до тепла его ладоней, до предательского биения сердца, выстукивающего: «Один раз… всего один раз».
А в углу зала Танька, обнимая незнакомца, весело смеясь, покидала клуб…
Глава 5: Ночь, которая не должна была случиться
«Ты дрожишь», — его голос прозвучал так близко, что дыхание коснулось её уха. Ирина закрыла глаза, чувствуя, как ладонь Семёна Николаевича скользит по её спине, едва касаясь ткани платья. Музыка давно стихла, но в голове всё ещё звучал саксофон, смешиваясь с гулом крови в висках. Это вино, убеждала она себя, но тело не слушалось. Его пальцы, шершавые от работы с металлом, обожгли кожу на запястье, когда он повернул её в такт несуществующему ритму.
— Я… я, наверное, замёрзла, — соврала она, пытаясь отстраниться.
— Ложь, — он усмехнулся, но не отпустил. — Вы боитесь. Не меня. Себя.
Ирина резко подняла глаза. В его взгляде не было насмешки — только понимание, от которого стало ещё страшнее.
— Мне нужно вернуться к подруге, — прошептала она, но ноги не сдвинулись с места.
— Я видел, как Таня уже ушла, — Семён мягко разжал её пальцы. — С тем мужчиной в кожаной куртке...
Ирина ощутила, как под ложечкой заныло. Танька бросила её. Нарочно? Чтобы заставить столкнуться с тем, от чего та бежала?
— Ирен! Давайте отсюда уйдём. — внезапно сказал он, накидывая на неё свой пиджак, пропахший древесной стружкой и дождём. — Я покажу вам Питер, который не видят проводницы.
Она должна была отказаться. Сказать «нет», позвонить Виталику, сесть на электричку. Но вместо этого кивнула, будто кто-то другой управлял её телом.
...
Машина Семёна, старенькая «Волга», гремела на выбоинах. Ирина прижалась лбом к стеклу, пытаясь унять дрожь в коленях.
— Почему вы согласились? — спросил он, поворачивая к Неве.
— Не знаю, — ответила она честно. — Может, потому что вы… не пытаетесь казаться тем, кем не являетесь.
— Или потому что я напоминаю вам о чём-то забытом? — его рука легла на подлокотник, почти касаясь её колена.
Она не ответила. Вместо этого спросила о мостах. Он рассказывал, как восстанавливает трещины, а она ловила каждое слово, как будто они были шифром к её собственным разломам.
— Вот здесь, Ирен. — Семён Николаевич остановился у подножия Биржевого моста, — я месяц назад заменял балку. Думал, рухну вместе с ним.
— Почему? — Ирина обернулась, и их лица оказались в сантиметрах друг от друга.
— Потому что иногда хочется, чтобы что-то сломалось окончательно. Тогда не придётся притворяться целым.
Он вышел из машины, протянув руку. Ирина колебалась, глядя на его ладонь.
— Я не укушу, — улыбнулся он, но в глазах стояла тень. — Разве что… проведу туда, где небо отражается в Неве как в зеркале.
Её пальцы дрогнули, коснувшись его кожи. Чего боятся, убеждала она себя. Он просто покажет город… Но, когда он повёл её по набережной, ветер трепал её волосы, а сердце билось в такт шагам, Ирина поняла — это будет не просто прогулка...
— Смотрите, Ирен! — он остановился, указывая на воду. — Иногда кажется, что мосты — это швы. Соединяют берега, которые давно хотят разойтись.
— Как люди, — вырвалось у неё.
Семён повернулся, и в его взгляде вспыхнуло что-то острое.
— Да. Как люди, которые встречаются лишь затем, чтобы потом…
Он не закончил. Вместо этого обнял её сзади, прижав к груди. Ирина замерла, чувствуя, как его подбородок касается её макушки.
— Вы пахнете домом, — прошептал он. — Тёплым хлебом и… детским шампунем.
Она зажмурилась, вспоминая, как дома мыла сыну волосы. Виталик тогда стоял на кухне, напевая под радио.
— Мне нужно идти, — голос её звучал чужим.
— Знаю, Ирен! — Семён отпустил её, но пальцы скользнули по её руке, оставляя огненный след. — Но сначала ответьте: когда в последний раз вы делали что-то только для себя? Не для сына, мужа, пассажиров…
— Не знаю! — она резко обернулась, и слёзы брызнули из глаз. — Я… я даже платье надела сегодня ради Таньки!
Он рассмеялся, и звук этот был тёплым, как плед.
— И прекрасно выглядите. Хотя… — он сделал шаг вперёд, заставляя её отступить к парапету, — настоящая вы — не в платье.
Река шумела внизу, смешиваясь с гулом в её ушах. Его рука коснулась щеки, грубая, но невероятно нежная.
— Вы… Вы переходите границы, — прошептала она, но не отстранилась.
— Нет. Я показываю вам их. Чтобы вы сами решили — остаться по ту сторону или…
Его губы коснулись её лба. Легко, почти невесомо. Ирина вскрикнула, будто обожглась.
— Простите, — он отпрянул. — Я не должен был…
Но она схватила его за руку, сама не понимая почему. В голове мелькали картинки: Виталик, читающий сыну сказку, Танька, ржущая над глупой шуткой, её собственная жизнь — аккуратная, как расписание поездов.
— Покажите мне ещё что-нибудь, — выдохнула она. — Только не… не это.
Погода резко изменилась. На город обрушился дождь.
— Как я ненавижу дождь. — проговорила Ирина, прячась под козырёк.
Семён изучающе посмотрел на неё. потом кивнул:
— Бежим? — он ухмыльнулся, и в его глазах вспыхнули звёзды, которых не было на небе.
— Я же сказала, ненавижу дождь, — Ирина отступила, но он схватил её за руку.
— Ненавидишь, потому что боишься намокнуть. А попробуй — станешь невесомой.
Сняв туфли, она вышла под ливень. Первые капли ударили по лицу, как пощёчины. Потом — смех. Её собственный. «Что со мной происходит?» — Ирина не понимала себя.
Платье прилипло к коже, волосы слепили глаза, но она смеялась. Она побежала по лужам, а потом закружилась, широко раскрыв рот, ловя капли.
Она кружилась, запрокинув голову, а Семён стоял под козырьком, крича что-то о дельфинах. Тогда ей казалось, что дождь окончательно смыл с неё кожу, полностью обнажив другую Ирину, дикую и свободную Ирен.
— Хорошо! А теперь — бегите.
— Что?
— Бегите со мной. Прямо сейчас. Вон к тем огням, — он указал на огни Дворцового моста. — Кто первый?
Она засмеялась, и смех этот звенел, как колокольчик, которого не было с шестнадцати лет.
— Вы сумасшедший!
— А вы? — он уже бежал назад, к машине, смеясь. — Проводница, которая боится сойти с рельсов!
Ирина замерла на секунду, ощущая, как ветер треплет подол платья. Потом рванула за ним, держа туфли в руках. Она бежала, смеясь сквозь слёзы, пока городские огни сливались в золотые полосы. Впервые за годы она не думала о графиках, долге, «надо». Она просто была — ветреная, живая, женственная.
Дождь неожиданно закончился, как и начался…
Они, запыхавшись, упали на скамейку у Летнего сада, Семён вынул из кармана смятую конфету:
— Это вам Ирен! Держите. Плата за побег.
Ирина развернула фантик, вдруг осознав: эта ночь уже изменила всё. Даже если завтра она вернётся к мужу — трещина в её идеальной жизни уже прошла по самому основанию. И латать её придётся самой.
— Вы совсем промокли вам нужно обсохнуть. Я вам покажу ещё одно замечательное место. Пойдёмте со мной Ирен.
Семён Николаевич взял её за руку и повёл за собой, а она шла и почему-то улыбка не сползала с её лица. Они зашли во двор старого дома. Потом вошли в какую-то парадную. Семён Николаевич сказал: «Теперь наверх! Где нас ждут звезды!»
Они долго поднимались по старой лестнице, под самую крышу. Семён Николаевич достал ключи и открыл дверь. Под самой крышей была уютная красивая мансарда.
— Проходите, располагайтесь, будьте как дома.
— Спасибо.
Ирина вошла. Уютная мансарда в стиле лофт, была как один большой зал. С правой стороны находилась уютная кухня, а с левой стороны, прям у стены стояла двуспальная кровать. Посередине диван и телевизор на стене. Всё лаконично.
Мансарда оказалась миром, оторванным от реальности. Высокие потолки с деревянными балками, гирлянды мягкого света, запах старой книги и свежего кофе — всё это сливалось в ощущение нереальности. Ирина замерла на пороге, будто переступая запретную черту.
— Нравится? — Семён провёл рукой по её плечу, и мурашки пробежали по спине. — Это моё убежище. Здесь я… чиню себя.
Она хотела пошутить, сказать что-то о пыли на полках или слишком больших окнах, но слова застряли в горле. Его пальцы сплелись с её пальцами, тёплые и грубые, и он повёл её к балкону.
— А теперь, вам надо увидеть, это! — сказал Семён Николаевич, ведя её к двери на балкон. Одним движением он раскрыл широкую дверь, и они вышли на балкон. Оттуда открывался красивый вид на ночную Неву.
— Ухты! — У Ирины прям замерло дыхание. Было очень красиво. Она ощутила, как Семён Николаевич обнял её сзади, и опять на неё нахлынули неведанные до селя чувства...
Семён Николаевич указывая на созвездия.
— Видите ту звезду? — его голос звучал мягко, как тогда, когда он рассказывал о мостах. — В детстве я проваливался в колодцы, забирался на крыши, лишь бы увидеть их поближе. Думал, если дотянусь, то найду ответы.
— И нашли? — спросила Ирина, чувствуя, как его дыхание смешивается с ветром.
— Знаете, Ирен… Ответы — как звёзды. Чем ближе кажутся, тем дальше на самом деле. А ещё, когда я был маленьким, я обещал маме построить мост до звезды… Ведь по сути, мы можем построить мост какой мы захотим…
Она повернула голову чтобы ещё раз увидеть глаза Семёна Николаевича. Он развернул её и накрыл её губы жарким поцелуем…
Глава 6: Трещина
Ветер с Невы играл с её платьем. Питер раскинулся внизу, как карта из огней, а где-то вдали блестели купола соборов.
— Красота требует жертв, Ирен! — отстранившись Семён Николаевич внимательно посмотрел на Ирину. Его губы коснулись виска. — Но иногда… жертва сама идёт навстречу.
Ирина закрыла глаза. Виталик сейчас читает сыну сказку. Сын спит, завернувшись в одеяло с машинками. А Танька… Танька наверняка где-то смеётся, зная, что натворила.
— Мы не должны… — начала она, но его руки скользнули вниз по её талии, и фраза рассыпалась на стоне.
— Не должны? — в его глазах горело что-то опасное. — Кто решил, что вы обязаны быть только матерью, женой, проводницей? Где она, настоящая Ирен?
Он вновь поцеловал её. Не как тогда, на набережной — робко, осторожно. Теперь это был поцелуй голодного человека, нашедшего воду в пустыне. Губы Семёна Николаевича жгли, язык раздвигал её сопротивляющийся рот, а руки прижимали так крепко, что рёбрам стало больно. Она пыталась оттолкнуть его, но пальцы вцепились в его куртку, притягивая ближе.
— Стойте… — вырвалось у неё, когда он оторвался, чтобы снять с неё пиджак.
— Перестаньте убегать, Ирен! — прошептал он, целуя шею. — Хотя бы на одну ночь.
Она почувствовала, как платье сползает с плеча. Холодный воздух балкона смешался с жаром его ладоней. В голове вспыхнули обрывки мыслей: Сын. Муж. Измена. Позор. Но тело, забывшее ласки за годы брака, взбунтовалось. Её спина выгнулась сама, когда его пальцы нашли пряжку бюстгальтера.
— Нет… — она захрипела, но он подхватил её на руки, как перо, и понёс к кровати.
Мир сузился до натянутых мышц его рук, до запаха кожи, до звука собственного сердца, выбивающего: Предательница. Предательница. Предательница.
— Посмотрите на меня, — Семён Николаевич прижал её ладони к простыне, склонившись так близко, что ресницы почти касались её щеки. — Вы здесь. Только здесь.
Она хотела зажмуриться, но не смогла. Его глаза, серые как питерское небо, держали её в плену. Пальцы скользнули под юбку, и она вскрикнула, чувствуя, как всё внутри сжимается от стыда и желания.
— Я… я не могу, — она заговорила быстро, пытаясь заслониться словами. — У меня семья, я…
— А у меня была жена, — резко перебил он, срывая с неё блузку. — И она умерла, думая, что я идеальный муж.
Ирина замерла. Его голос дрожал, но руки продолжали своё дело.
— Вы думаете, она не мечтала о других? — он прикусил её плечо, оставляя метку. — Не хотела сбежать? Не ненавидела себя за это?
— Перестаньте! — она ударила его в грудь, но он поймал её запястье.
— Нет. Вы послушайте. Все мы носим маски. Ваша — самая прочная. — Его пальцы впились в её бёдра. — Снимите её. Хотя бы со мной.
Слёзы хлынули из её глаз, смешиваясь с поцелуями. Он был жесток. Нежен. Невыносим. Её тело отзывалось на каждое прикосновение, предавая всё, во что она верила. Когда он вошёл в неё, Ирина закричала — не от боли, а от ярости. На себя. На него. На Таньку, которая подстроила этот ад.
— Ненавижу вас, — прошептала она, впиваясь ногтями в его спину.
— Знаю, — он улыбнулся, ускоряя ритм. — Ненавидьте. Только не лгите.
А потом был только рёв крови в ушах, судороги в животе и чёрная пустота, в которой не осталось ни Ирины, ни проводницы, ни матери — лишь животное, задыхающееся от наслаждения.
...
Утром она проснулась от звука дождя по крыше. Семён спал, прижавшись лицом к её волосам. На полу валялись их одежды, как свидетельства преступления.
Ирина осторожно высвободилась из его объятий. На тумбочке лежал телефон. Она взяла его, но он был давно уже разряжен.
Она надела платье, всё ещё пахнущее им, и вышла на балкон. Питер под дождём казался чужим. Грязным. Прекрасным.
— Уезжаю, — сказала она, не оборачиваясь.
— Знаю, — ответил он со спального места. — Вас ждут.
Ирина обернулась. Семён Николаевич лежал, закинув руки за голову, и смотрел в потолок.
— Вы… не попросите остаться?
— Нет. — Он сел, и в его глазах не было ни боли, ни надежды. — Вы уже сломались. Этого достаточно.
Слова Семёна Николаевича повисли в воздухе, как нож, занесённый над последней нитью её самообладания. Ирина почувствовало, как что-то оборвалось в её груди… Она как будто очнулась… В следующий момент, она резко обернулась, сжав кулаки.
— Вы… вы ничего не понимаете! — её голос дрожал от ярости. Она рванула к нему, замахнувшись, но он ловко поймал её запястье, а затем резко притянул к себе.
— Злость, Ирен. — это ещё не сила, — прошептал он, обвивая её талию. — Это страх.
Она вырывалась, но его губы уже прижались к её шее, а руки скользнули под платье. Ирина вскрикнула, пытаясь оттолкнуть его, но тело предательски слабело.
— Прекрати! — закричала она, когда он сбросил её на кровать. — Я больше не Ирен!
— Почему? — Семён навис над ней, глаза сузились. — Вчера ты стонала, цеплялась за меня, как утопающая. А сегодня играешь в святую?
Она хотела ударить его снова, но он перехватил её руку, прижав к простыне. Его поцелуй был грубым, почти болезненным. Ирина зажмурилась, ожидая привычной дрожи, волны тепла… Но внутри была только пустота.
— Что случилось, Ирен? — он приподнялся, изучая её лицо. — Где та женщина, которая грызла мне плечо?
— Ирен больше нет, — прошептала Ирина, глядя сквозь него.
Семён усмехнулся, провёл пальцем по её щеке:
— Не ври. Она просто испугалась.
Он снова прикоснулся к ней — губами, языком, шершавыми ладонями. Но её кожа не горела. Сердце не колотилось. Даже когда он вошёл в неё, резко и глубоко, Ирина лишь стиснула зубы.
— Смотри на меня! — приказал он, ускоряя движения.
Она повернула голову к окну, где дождь стучал по стеклу. В мыслях — Виталик, кормящий сына завтраком. Сын, смеющийся над мультиком. Их кровать с потёртым покрывалом, на котором они так любили валяться по утрам.
— Ирен…Ты… как мёртвая, — прошипел Семён, когда всё закончилось.
— Потому что ты убил её, — Ирина села, отстраняясь. — Твоя «правда» оказалась ядом для Ирен.
Он откинулся на подушки, закуривая. Дым клубился над ними, как призрак вчерашней страсти.
— Собирайся. Поехали.
...
Машина мчалась под ливнем, дворники безуспешно сражались с потоками воды. Ирина сжала в руках разряженный телефон. На экране мелькнуло последнее сообщение: «Скучаю. Жду» — отправленное Виталику, но так и не дошедшее.
— Он простит тебя? — спросил Семён, не сводя глаз с дороги.
— Не ему прощать, — она стиснула зубы. — Мне.
— Наивная. Мужья не прощают. Они терпят.
Ирина резко повернулась к нему:
— Ты ненавидишь женщин? Или себя?
Он засмеялся, но смех был сухим, как осенние листья:
— Я ненавижу ложь. Твою. Свою. Её… — он замолчал, резко тормозя у вокзала. — Беги. Твой поезд ждёт.
Она выскочила, не прощаясь. Дождь хлестал по лицу, смывая следы чужого парфюма. На перроне Танька куталась в куртку, избегая её взгляда.
— Ир… — начала подруга, но Ирина прошла мимо, как сквозь туман.
В купе она сняла мокрую одежду, завернулась в плед и уставилась в темноту за окном. Где-то там, в ночи, осталась женщина Ирен, которая смеялась под дождём, дрожала от прикосновений, верила в мираж свободы. Теперь на её месте была пустота — холодная и тихая.
— Прости, — прошептала она Виталику в никуда. — Я всё разрушила.
Но где-то в глубине, под слоем стыда, шевелилось другое чувство — облегчение. Та Ирен умерла. А эта… эта выстоит.
Поезд рванул вперёд, увозя её прочь от Питера, от Семёна Николаевича, от самой себя. Оставалось только молиться, что дома её всё ещё ждут.
Глава 7: Возвращение
— Ты дура! — ворвалась в купе Танька, её каблуки гулко стучали по полу. Лицо подруги было красным от злости, а глаза сверкали, как два уголька. — Где ты была?! Начальник уже три раза тебя спрашивал! Я устала придумывать, что ты то в туалете, то у пассажиров, то ещё где-то!
Ирина сидела на краешке койки, спокойно поправляя форменный платок. Её лицо было невозмутимым, словно за ночь оно высеклось из камня.
— Семён Николаевич возил меня по городу, — равнодушно ответила она, глядя в окно. — Показывал красивые места.
Танька замерла, её рот приоткрылся, но слова застряли в горле. Она явно ожидала чего-то другого — слёз, истерики, хотя бы намёка на раскаяние. Но Ирина была спокойна, как вода в стакане.
— И… всё? — наконец выдавила Танька, садясь напротив.
— Всё, — Ирина повернулась к ней, и в её глазах не было ни сожаления, ни стыда.
Она могла бы рассказать всё. О том, как Семён Николаевич целовал её на балконе, как его руки разжигали в ней огонь, который она давно забыла. Как она танцевала под дождём. О том, как она кричала от наслаждения, забыв о муже, сыне Артёмке, о себе самой. Но зачем? Всё это было не с ней. Это была другая женщина — Ирен. Та, что родилась вчера вечером в баре, под звуки саксофона и смех Таньки. Та, что горела в объятиях незнакомца, как мотылёк, летящий на огонь. Ирен, которая к утру исчезла, оставив после себя лишь пустоту.
— Ты… ты в порядке? — Танька наклонилась к ней, пытаясь поймать её взгляд.
— Да, — Ирина улыбнулась, но улыбка была далёкой, как будто она смотрела сквозь подругу. — Всё в порядке.
Танька заговорила снова, её слова лились потоком: о начальнике, о пассажирах, о том, как она покрывала Ирину. Но Ирина почти не слушала. Перед её глазами стояли другие картины: Виталик, читающий сыну Артёмке сказку на ночь. Их кровать, где она так любила засыпать, прижавшись к его груди. Артёмка, смеющийся над мультиком, его маленькие ручки, обнимающие её за шею.
Ирина почувствовала, как последние остатки Ирен растворяются в её душе, как дым, уносимый ветром. Та женщина, что горела страстью, что жаждала прикосновений и забывала обо всём на свете, ушла. На её месте осталась Ирина — спокойная, уравновешенная, любящая.
— Ты вообще меня слушаешь? — Танька хлопнула ладонью по столу, вырывая её из раздумий.
— Хватит болтать, Тань, — Ирина встала, поправив форму. Голос её звучал твёрдо, как всегда. — У нас много работы. Пошли.
Танька замерла, её рот снова открылся, но на этот раз она не нашла слов. Ирина уже шла к двери, её шаги были уверенными, а спина — прямой.
— Ира, подожди! — Танька догнала её в коридоре, хватая за рукав. — Ты точно в порядке?
— Да, — Ирина обернулась, и в её глазах не было ни капли сомнения. — Всё в порядке.
Она улыбнулась, и на этот раз улыбка была настоящей. Той, что светилась в глазах Виталика, когда он смотрел на неё. Той, что заставляла Артёмку смеяться, когда она щекотала его перед сном.
— Пошли, Тань, — повторила она, уже мягче. — Работа ждёт.
Танька молча кивнула, и они пошли вместе по коридору вагона. Ирина чувствовала, как последние остатки Ирен уносятся прочь, растворяясь в прошлом. На её месте осталась она — Ирина. Та, что любила мужа, сына и свою жизнь. Та, что знала, что самое важное всегда ждёт её дома.
И в этот момент она поняла: Ирен была лишь мимолётным сном. А сны, какими бы яркими они ни были, всегда заканчиваются.
Глава 8: Послесловие. Тени звёзд
Прошло семь лет. Вышний Волочёк утопал в осеннем золоте. Ирина сидела на крыльце дома, прижимая к груди шестилетнею Катеньку, пока Серёжка, двойняшка Кати, старательно выстраивал башню из кубиков у её ног. Виталик возился с Артёмом в гараже, напевая что-то под нос. Ветер доносил запах печёных яблок из открытого окна.
— Мама, смотри! — Серёжка поднял к небу игрушечный телескоп, подаренный Танькой. — Там звезда-близнец! Как папа учил!
— Близнецы, — поправила Ирина, улыбаясь. В её голосе не было упрёка, только нежность. — И папа покажет тебе ещё, когда вернётся.
Виталик, услышав своё имя, высунулся из гаража, весь в машинном масле:
— Вечером, сынок. Сначала надо этого железного коня подковать!
---
Серёжа раскидал по столу чертежи, испещрённые детскими каракулями. Линии мостов переплетались со звёздными картами, словно он пытался соединить земное и космическое.
— Пап, смотри! — Он тыкал пальцем в схему, где опоры моста упирались в созвездие Ориона. — Если сделать фермы из титана, он выдержит даже вакуум!
Виталик, склонившийся над мотором старого мотоцикла, вытер руки об промасленную тряпку:
— Титана нет, но в гараже есть алюминиевые трубки. Завтра спилим.
— Не «спилим», а смоделируем, — поправил Артём, не отрываясь от разобранного блендера. В двенадцать лет он уже говорил, как механик. — Сначала расчёты, потом эксперимент.
— Эксперимент — это когда взрывается? — Катенька вбежала в гараж, брызги дождя сверкали на её щеках. Она кружилась, задрав лицо к потолку, словно ловила невидимые капли.
Ирина, стоявшая на пороге, сжала подол платья. Точь-в-точь как я тогда…
Дети засмеялись, перебивая друг друга. Ирина прислонилась к косяку, глотая ком в горле.
Катенька замерла у окна, прижав ладошки к стеклу. За ним лил осенний дождь, превращая двор в зеркало из тысяч прыгающих капель.
— Ма-а-ма! — протянула она, тыча пальцем в лужи. — Гулять!
Ирина улыбнулась, завязывая дочери бант. Девочка вырвалась, скинула босоножки и рванула к двери, оставляя за собой мокрые следы маленьких ног.
— Катюх, обувь! — крикнул Виталик, но та уже кружилась под дождём, запрокинув голову и ловя капли языком.
— Мама, иди! — Катенька потянула её за руку, выдёргивая из воспоминаний. Дождь уже стихал, превращаясь в мелкую изморось.
— Не Кать! Мама не любит дождь, — грустно проговорила Ирина, глядя на счастливые глаза дочери.
Виталик снял их на телефон, смеясь:
— Генеральная репетиция перед потопом!
— Ир, ты где? — Танька ворвалась во двор, размахивая коробкой конфет. Её каблуки тонули в лужах после дождя. — Срочно пробуем новую партию! Карамель с перцем, представляешь?
— Ты с ума сошла, — засмеялась Ирина, но взяла конфету. Горько-сладкий вкус обжёг язык.
— Как Катюха? — Танька присела рядом, наблюдая, как девочка пытается залезть на спину к Виталику. — Всё в меня, да?
— В тебя, — кивнула Ирина. — А Серёжа…
— Знаю, знаю, — Танька махнула рукой. — Маленький инженер. Строит мосты из кубиков.
Ирина вздрогнула. Мосты. Словно невидимая нить протянулась из прошлого, связав разрозненные кусочки. Серёжины кубики, его тихий восторг перед звёздами, упорство в каждом движении — всё это было эхом человека, которого она старалась забыть.
— Ты похожа на загнанного зверя, — Танька щёлкнула зажигалкой, закуривая на крыльце. Дождь стучал по крыше, а из гаража доносились взрывы детского смеха. — Виталик что, заподозрил?
— О чём? — Ирина сделала вид, что поправляет вазон с геранью.
— Ну, знаешь… — подруга выпустила дым колечком. — Твои ночные прогулки. Тайные звонки.
— Какие звонки? — голос задрожал, выдав её.
— Да расслабься! — Танька фыркнула. — Шучу. Хотя… — она прищурилась, — если б я была твоим мужем, давно бы заметила, как ты смотришь на детей. Будто видишь в них призраков.
Ирина вцепилась в подоконник. Катенька выскочила во двор, кружась под дождём. Ловя капли широко раскрытым ртом. Её смех эхом отозвался в памяти: Ирэн, распахнувшая объятия ливню. Семён, кричавший: «Ты свободна!»
— Они просто… очень разные, — прошептала она.
— Разные? — Танька бросила окурок в лужу. — Да Артём — клон Виталика. Даже сопли вытирает, как он.
— А Серёжа? — вырвалось у Ирины. — Он… он строит мосты к звёздам.
— Ну и что? — подруга пожала плечами. — Вон, мой племянник воняет химикатами, мечтая о Нобелевке. Дети — они как грибы: растут в непредсказуемую сторону.
Ирина хотела закричать: Он строит их, как Семён! Видишь? Но Катенька, промокшая до нитки, влетела на крыльцо:
— Мам, пап говорит, будем пускать кораблики в лужах! Иди!
— Иди, — Танька подтолкнула её. — А то твой инженер-романтик утонет.
Ирина ещё раз покосилась на Таньку, но походу подруга уже окончательно забыла про ту историю в Питере и про Семёна Николаевича… У неё отлегло…
...
Вечером, когда дети уснули, Ирина разглядывала видео. Катенька, краснокожая от смеха, кружилась в центре кадра. Точь-в-точь как я тогда, подумала она.
— Ты знаешь, — Виталик обнял её сзади, глядя через плечо, — когда-то ты говорила, что дождь — это слёзы неба.
— А сейчас? — она прижала его ладонь к щеке.
— Сейчас это… — он повернул её к окну, где на подоконнике стоял камень с дыркой, наполненный дождевой водой. — Портал. Для тех, кто умеет кружиться.
Ирина засмеялась, но в горле защемило. Она вспомнила Семёна, его слова о звёздах и мостах. Теперь понимала: он был тем дождём, что промочил её до души, чтобы семья, как росток, могла пробиться сквозь асфальт рутины.
— Смотри, — Виталик указал на небо, где сквозь тучи проглядывали первые звёзды. — Серёжина «инженерная» уже взошла.
— Он построит свой мост, — прошептала Ирина.
— А мы будем по нему бегать босиком, — он поцеловал её в макушку. — Под дождём.
---
Ночь. Дом затих, лишь аквариум с рыбками Артёма мерцал синим светом. Ирина брела между кроватей, поправляя одеяла.
Серёжа прижимал к груди игрушечный телескоп. «Ты свободна», — эхом звенел в голове голос Семёна.
— Мама, — прошептал он сквозь сон, — когда я вырасту, я построю мост до звёзд.
— Построй, — она поцеловала его в лоб. — И возьми меня с собой.
Катенька спала, раскинув руки, — поза, как у Ирэн на балконе. Даже во сне её пальцы сжимали камушек с дыркой — «портал», через который, казалось, можно разглядеть Питер.
— Спите, мои звёзды, — прошептала она, гася свет
На кухне Виталик разливал чай. Он молча обнял её за плечи, когда она присела рядом.
— Ты сегодня задумчивая, — сказал он, разминая пальцами её напряжённые мышцы.
— Просто вспоминала, как мы с тобой встретились, — она прикрыла глаза, погружаясь в его тепло. — Ты тогда подарил мне камень с дыркой. Сказал, что это портал в другую вселенную.
— А он и есть, — он улыбнулся, доставая из кармана тот самый камень, повешенный на кожаный шнурок. — Хранил, пока ты… путешествовала.
Ирина взяла его, ощущая шершавую поверхность. Где-то там, в другой вселенной, Ирэн всё ещё танцевала под дождём, а Семён чинил мосты под звёздным небом. Но здесь, в этой реальности, её место было у окна с треснувшим стеклом, за которым шумели яблони, а дети смеялись во сне.
— Спасибо, — прошептала она, целуя мужа в щёку. — За то, что дождался.
— Я ведь мост, — он прижал её ладонь к своей груди. — Ты же знаешь. Раз построил — не сломается.
---
Виталик потянулся во сне, обнимая её место. Она замерла, наблюдая, как лунный свет лепит его черты — добрые, простые, чужие.
— Прости… — шёпот сорвался с губ.
— Ты спишь? — голос Виталика заставил её вздрогнуть.
— Нет… — ответила Ирина.
Виталик, уже засыпая, пробормотал:
— Сходи к окулисту. Глаза красные…
Ирина пошла в ванную. На этот раз плакала беззвучно, глотая солёные капли. В зеркале перед ней стояла не Ирэн, не мать, не жена. Просто женщина, разорванная между правдой и тем, что она назвала счастьем.
Где-то в Питере, может быть, Семён Николаевич очередной раз поднял голову к небу. Где-то Ирэн навсегда осталась танцевать под ливнем…
А за стеной спали дети. Те, что однажды построят мосты — к звёздам, друг к другу, к её обману. Или сожгут их, узнав, что фундамент был ложью…