Глава 9.
В плацкартном вагоне было душно, пахло всевозможной снедью. Некоторые пассажиры, не дождавшись отправления поезда, начинали выкладывать из сумок все, чем запаслись дома, боясь, наверное, что эти запасы могут придти в негодность из-за жары. Как говорится "нехай погано пузо лопнет, чем добру пропадать". Танины попутчики, семья, состоящая из мужа с женой и четырёхлетнего пацаненка, сразу оккупировали столик, заставив его банками, пакетами, бутылками. Пахло очищенными вареными яйцами, жареной курицей, копчёной рыбой, малосольными огурцами. Семейство усиленно нелегало на разложенные на газете яства. Лысоватый мужичок и его дородная жена рвали руками курицу, заталкивали в рот яйца чуть не целиком. Их челюсти работали, как жернова. А их сын капризничал, отказывался от всего, выпрашивая шоколадку. От этого беспокойного семейства у Тани разболелась голова. Её подташнивало. Она с удовольствием поменялась местами с соседкой и легла на верхнюю полку, закрыв глаза.
Домой она приехала больная. Еще в поезде поднялась температура. Родители были дома. Реакция на возвращение дочери у них была абсолютно разная. Отец радостно обнял свою любимицу, и, почувствовав, что у нее жар, заохал:
- Да ты больная, девочка моя! Мать, у нее температура. Быстренько раздевайся и в постель! Где градусник? - Все-то у нашей Татьяны наперекосяк! Ну и где ты простудилась, спрашивается? В самый разгар лета? - скривилась в страдальческой гримасе Елена Петровна.
-А тощая какая! Как узница из Освенциума, - приговаривала мать, помогая дочери раздеться. - Глянь, на попе сразу два чирья! Страх божий!
- Это я ещё у Саши немного отъелась. Тётка меня решила голодом уморить. Под своих знакомых моряков пыталась подложить, выгнала ночью на улицу. Ты мне не веришь, я вижу. Ну и ладно. Я уже привыкла. Милуйся со своей Надеждой Аркадьевной. А я ее никогда не прощу, так и знай. И тебя, мама, не прощу, если ты мне не веришь. Я желудок испортила, пока жила там. Питалась тем, что мыши не доели.
Таня в подробностях рассказала про жизнь у тетки чуть не по минутам. Рассказала и о доброй соседке, приютившей ее ночью.
Мать сидела, опустив голову. Ни слова не ответила дочке. Потом встала и вышла из комнаты. А Таня забылась тяжёлым сном. Она уже немного забыла противную тётку, а теперь воспоминания о ней разбередили уже почти затянувшуюся рану. Ей казалось, что она напилась из помойного ведра.
Родители долго сидели на кухне. Горячо говорил отец, обвиняя и тётку и жену в страданиях, доставшихся их дочери. Мать оправдывалась. Она твердила, что Надежда была раньше прекрасным человеком, что непонятно, почему она так поступила с Таней.
С тех пор отношения между Таниной матерью и тетушкой прекратились. Елена Петровна не хотела признавать свою неправоту и дома никогда не говорила о том случае. Как будто забыла. А вот Таня нет. Как она говорила: душевная травма осталась на всю жизнь.
Костя позвонил на другой день. Услышав в трубке хриплый, больной голос Тани, он разволновался:
- Танюша, ты нездорова?
- Простыла немного. Не переживай за меня. Как твоя мама?
- В больнице. Но меня к ней уже пускают. Я ей сегодня куриный бульон сварил сам. Вот сейчас иду от мамы. Она тебе привет передает.
"Как хорошо, что я встретила после неприятной истории с теткой, Костю, Рябининых, у Саши с Леночкой побывала. Саша, конечно, весь в маму - "Фома неверующий", зато его Лена мне как родная сестренка. Все-таки хороших людей на свете больше, чем плохих!" Тут она вспомнила про бвбушку Прасковью. Завтра же она пошлёт ей деньги.
Вот и пролетело первое, считай, взрослое лето Татьяны. И вот уже конец августа. Ночи стали холодными, трава на пригорках побурела. На березах то там, то здесь появлялись жёлтые листочки, сверкая как золотые монетки. Надо собираться на учёбу. Впереди ещё четыре года счастливой студенческой жизни в самом прекрасном городе Ленинграде. Возможно и Косте удастся перевестись в мореходное училище, так называемую Макаровку. Но это будет, как говорится, уже другая история.