"Лето Господне " И. С. Шмелева - моя любимая книга.
На заре 2000х я купила дамский журнал, чтобы доехать в метро, и там были выдержки из какой-то невероятной книги. "Лето Господне" - чудное название!" - подумала я. Но запомнила. И буквально через неделю нашла ее в дорогущем книжном на Никитской, куда я ни в жизнь бы не зашла, но почему-то там оказалась. И книга стоила укупаемо для студента. Так она вошла в мою жизнь.
Прошло двадцать с лишним лет. Книга читалась и перечитывалась, запоминалась местами наизусть, раскрывала многие тайны и направляла. Была куплена в аудио формате и заслушана до дыр... И вот, появилась афиша - в московском театре РАМТ премьера - спектакль "Лето Господне" в постановке режиссера Марины Брусникиной. Мне сразу всё стало ясно - я иду туда. Апрель, май - все билеты проданы. Июнь. 3 число. Ищу себе компанию - никого. Ясно, иду одна.
Я люблю РАМТ. Это театр моих любимых Алексея Весёлкина и Евгения Дворжецкого - герои моего детства. А ещё это театр со сценой набекрень! Там чудная планировка. Обычно, когда входишь, оказываешься в помещении театра как бы лицом к сцене, а тут сцена повернута к тебе боком. Из-за этого пространство сложно воспринять сразу - ощущаешь какое-то движение и полёт.
В фойе я сразу купила программку, изучила ее в буфете, полюбовались портретами знакомых и не очень актеров, в зал долго не пускали.
Из партера было отлично всё видно. Я люблю партер. Я люблю видеть лица актеров.
Спектакль начался. В темноте над сценой возникла надпись в кромешной тишине, которая, однако, имела мало отношения к первоисточнику. Там рассказывалась трагическая история сына Шмелева, расстрелянного в Крыму, что и подтолкнуло автора к бегству из России. Меня это мало озаботило, эту трагическую историю я знаю, для меня она интегрирована в творчество писателя, которого я люблю, поэтому я во все глаза смотрела на сцену, в ожидании увидеть чудо!
На сцене появились взрослый Шмелев и его племянник, французский мальчик Ив, которому он рассказывает историю своего детства - "Ты хочешь, милый мальчик, чтобы я рассказал тебе... <о нашем Рождестве> Не поймёшь чего - подскажет сердце. Как будто я такой, как ты..." Я сейчас не вспомню, что прозвучало со сцены, потому что Рождество из произведения было чем-то заменено, органично, но меня озадачил самый тон, с которым это было произнесено. Автор вспоминает и делится этим с ребёнком. Предполагается некая близость рассказчика и маленького слушателя. Рассказчик хочет быть услышан и в то же время погружается в собственные воспоминания, а маленький слушатель - весь внимание, ему хочется прикоснуться к опыту важного для него взрослого и страшно спугнуть - вдруг что-то помешает, и он останется без сказки?
Тут этого нет. Высокий, тонкий, нервный, я бы сказала, подчёркнуто раненый взрослый весь погружен в себя, а ребенок занят тем, чтобы поправить на себе свой не самый удобный костюмчик, и явно отстраняется и стесняется не самого близкого дяди. Ладно, дело такое, ребенок, не актер, совершенно очаровательный, а к манере взрослого нервного героя, наверное, я ещё не привыкла. Подождём.
Далее перед зрителем разворачивается целый калейдоскоп персонажей и событий - и тут меня закрутило и захороводило. Я смотрю и узнаю их - отец Сергей Иванович, резкий и яркий, энергичный "молодчик", Горкин - другой, не такой - скорее городской интеллигент, в очках, без бороды и володимирского оканья, но узнаваемый, Василь Василич - прекрасный, сильный, душа нараспашку, кокетка Матрёша с Гришкой-охальником, горничная Маша, дразнящая влюбленного в нее солдата Дениса, нянька - в книге ее роль не важна, но на сцене в ее лице объединили многих женских персонажей. Перед зрителем проходит череда новелл, как в книге, их названия появляются в виде текста над сценой. Они прекрасно адаптированы к сцене - мне больше всего понравилось "Благовещение" с запевшим жавороночком - Виктор Панченко покорил меня сразу и до конца спектакля. Актеры играют так, что зрители забывают аплодировать. Но чего-то не хватает.
Домой я вернулась в совершенном восторге, выплеснув на домашних кучу впечатлений, которые они терпеливо выслушали и явно порадовались, что не пошли со мной. А наутро я поняла, чего не хватало спектаклю.
Бога.
Иван Сергеевич Шмелев очень любил маленького племянника, проводя с ним много времени - а тут, в самой первой сцене сразу отчуждение. И в речи взрослого Шмелева -актера нет теплоты - только голые нервы и личные переживания. Господь умиротворяет и даёт принятие своей жизни и судьбы, глубоко верующий человек, каким был Шмелев, давно перемолол и переплавил в себе все переживания, и в его воспоминаниях больше теплоты и нет обиды. К примеру - мать самого Шмелева, с которой у него были не самые близкие отношения, практически исключена из повествования , но там, где она появляется, повествование лаконично, но предельно нейтрально. А тут и актер нервный, и ребёнок отрешенный. И это не прошло по ходу спектакля. Просто и актер, и ребёнок, светские, веру в Бога трудно сыграть - пока ты ее не пережил.
В спектакле отлично обыгран текст произведения и передана уютная домашняя атмосфера - но Бога нет. Даже в сцене в храме священник откровенно выглядит ряженым. Ещё и зачем-то в пасхальном облачении , хотя в книге подчёркнуто - все священнослужители в черном. Из актеров никто не крестится. "Крестись и пойдем," - пугает меня Горкин" - так написано в книге, и так сыграно. Но ребенок на сцене просто поворачивается на каблуках и устремляется за Горкиным. И много раз за все время спектакля звучит это "крестись", но перекрестилась только единожды Матрёша в сцене гадания на круг царя Соломона. Вот почему?
Сцене в храме предшествует сцена с гробом новопреставленного Жирнова. Мы видим крышку гроба с крестом и суету вокруг него. Ее ставят к стене вертикально уже "в храме" на Ефимонах - и это тоже не прозвучало. И ей, крышке, внимания уделено больше, чем Богу.
После этой сцены о Боге надолго забывают почти до самой сцены смерти Сергея Ивановича. До появления банщицы Анны Ивановны, пришедшей досматривать умирающего. И тут исключительно благодаря ей, благодаря тонкой игре Анны Тараторкиной, на сцене виден отблеск веры. Даже Горкин, по книге раскрывающий и объясняющий маленькому Ване Бога уходит на задний план, становясь практически фоновой фигурой. От Анны Ивановны исходит такой теплый свет! Но другие актеры его не видят. Шмелев-старший поглощён своим переживаниями, ребенок Ваня просто отвлечённо присутствует, пытаясь не растерять свои скудные реплики, и только мастерство и внимание к нему, маленькому, других актеров не даёт ему потеряться. Он совершенно безэмоционален, даже когда по тексту переживает сильнейшие потрясения, и ни разу, несмотря на многочисленные указания "крестись!" не перекрестится.
Спектакль получился совершенно светский, хотя и прекрасно сыгранный. Бог был изъят из спектакля на уровне сценария и режиссуры. Может, намеренно, чтобы не грузить современного зрителя духовным излишеством, "ущемляя чувства" большинства, которое ещё только на пути к вере. А может - и я больше склоняюсь к этой версии, режиссер ещё сама только на пути, и потому не смогла наполнить свой спектакль животворным духом старообрядческого православия - "и чудится мне тайна какая-то в этом - Бог".
Но так или иначе, публике спектакль понравился, смеялись над какими-то шутками, сидели тихо, от восхищения хлопать забывали. До сих пор билеты на спектакль разлетаются как горячие пирожки. Это и хорошо. Вдруг у кого-то это будет так же - заинтересует и приведет к чтению самой книги, которая раскроет совсем иной мир для обычного светского читателя.
