Предыдущую главу 8 читайте здесь.
Провожаю очередного друга на Родину. А когда моя очередь?
– Игорь, как ты считаешь, встретимся когда-нибудь после войны? – спросил я, прощаясь с Мараскановым.
– Не знаю, что и сказать. Хотя, думаю, ещё встретимся, главное – не потеряй адрес.
Игорь крепко пожал мне руку, обнял на прощание. Дружески пихнули друг друга в бок. Я побежал на плац в батальонный строй.
Это надо же было придумать такую ду@рь! Вчера был последний полковой строевой смотр, а сегодня прибыла комиссия из Ставки Южного направления и всё началось по новой. Задержали выход полка на сутки. Сытые, одетые в новенькое х/б, пузатые, холеные полковники, скучающе ходили вдоль строя и задавали разные нелепые вопросы, отдавали распоряжения, взаимоисключающие друг друга. С сомнением глядя на мою форму, ко мне обратился высокий седой полковник:
– Вы кто, офицер?
Оно и понятно, на маскхалате нет погон и знаков различий.
– Так точно! Лейтенант Ростовцев, замполит первой роты.
– А я старший офицер службы ракетно-артиллерийского вооружения. Доложите, сколько в мешках у солдат боеприпасов, сколько гранат?
– В каждом рюкзаке мешочек по шестьсот патронов и четыре гранаты. Плюс по четыре магазина в лифчике или подсумке.
– Маловато, должно ведь быть не менее тысячи! Почему не берёте, как положено?
– Так ведь ещё по четыре мины привязываем к мешкам, для миномета, «муха» каждому, лента к гранатомету или «Утесу». А ещё надо воду взять и продукты куда-то положить нужно. И как всё это в гору вынести?
– И что вы этим хотите мне сказать?
– То, что есть предел сил человеческих. На бойцах ещё каска и бронежилет, а они каждый второй – доходяга полуголодный. Дефицит веса.
– Проблемы с пайком и водой меня не интересуют – это к тыловикам. Приказываю досыпать патронов в рюкзаки до тысячи штук! Если тяжело, можете одну-две фляжки воды оставить и не нести! Что стоите? Выполняйте! – штабной офицер, видя, что я не тороплюсь исполнять приказ, проявил настойчивость.
– Муталибов, ступай в ружкомнату, неси ящик патронов, будем набивать мешки! – прикрикнул я на сержанта и хитро подмигнул ему.
Только отошел этот начальник, как подошел другой и уставился на меня. Я сразу доложил:
– Лейтенант Ростовцев.
Пухлый, губастый полковник ткнул пальцем в чей-то дырявый вещмешок:
– Почему мешок рваный? Почему сплошные дырки? Сколько лет рюкзаку?
– Свекольников, ты давно мешок получил? – окликнул я бойца.
– Полгода, товарищ полковник.
– Солдат, а почему он в таком состоянии? Дырка на дырке, весь в заплатках! Неряха! – зашумел начальник.
Свекольников растерянно взглянул на меня и взводного, ожидая поддержки.
– Дело в том, что он в нём таскает килограмм тридцать, вот материя и не выдерживает, рвется, – пояснил я гневающемуся полковнику.
– Чем же вы его набиваете? Он рассчитан на десять-пятнадцать.
– Патроны, гранаты… – начал я перечислять, загибая пальцы.
– Стоп! Стоп! Да вы, вредители! Кто разрешил носить патроны в мешке? Гранатам там тоже не место! Вам для этого подсумки даны! Немедленно выгружайте. Сейчас же!
Солдаты засмеялись, и офицер понял, что сказал что-то не то. Смутился.
– Товарищ полковник! Вот тот, полковник из службы вооружения, только что приказал досыпать ещё по четыреста патронов, – с ним разберитесь вначале.
– Не умничай, лейтенант! Выполняй мое распоряжение!
– А гранаты куда, в подсумок?
– У вас должна быть специальная разгрузка!
– Но её нет! Что же делать?
– Получайте на складе! Все лишнее выгрузить, оставить только паек, белье и воду! – и зевая, отвернулся.
Черт подери! Командиров рот вызвали в штаб для уточнения обстановки. Стоило только Сбитневу уйти – проверяющие налетели как саранча, а мне отдуваться!
На меня грозно надвигался очередной «хлыщ». Сделал вид, что его не замечаю, и нагнулся вроде как завязывать шнурки. Проверяющий коротко переговорил с сержантом Юрой Юревичем и окликнул меня:
– Замполит! Товарищ лейтенант, вы, почему не докладываете?
– Виноват, не заметил, шнурки на кроссовках развязались.
– Почему рота не помыта перед рейдом? Вы что творите? Преступники! Где командир роты? – разволновался очередной проверяющий. – Товарищ полковник, баня второй месяц не работает – воды нет! Я вчера доложил зам. по тылу, подполковнику Ломако. Он сказал, водовод построят к осени, тогда и будет вода регулярно поступать. А вчера и сегодня её нет.
– Виктор Михайлович! – заорал проверяющий, крутанув головой и вытягивая шею в поисках нашего главного тыловика.
Из-за спин солдат вынырнул Ломако.
– Да, я слушаю! Что опять этот Ростовцев болтает?
– Не болтаю, а докладываю: рота не мыта, потому что воды в душевом павильоне нет!
– Что вы такое говорите! Я ведь с утра послал банщика в батальон, и он дежурным по ротам сообщил, что можно помыться! Прямо сразу после строевого смотра и ведите людей. Ох, разгильдяи, ой, низкая исполнительность! Это же надо такое комиссии сказать: нет воды, зам. по тылу не работает! По вашему тыл бездельничает! Ай, бессовестный. Нехорошо…
– Так что же, если я сейчас отведу роту в душ, все помоются? Вода есть?
– Конечно! Всё готово, всё работает! – Сделал круглые глаза подполковник Ломако и недовольно покачал головой. – Так ведь начальство и поверит этой чепухе!
И дружески обняв полковника за плечико, Ломако повел проверяющего в столовую. Подошедший Сбитнев услышал этот разговор и скомандовал:
– Сложить вещи и оружие на плацу! Оставить по одному охраннику от взвода, строиться в баню в колонну по три. Муталимов, потом заменить охрану. Замполит, веди на помывку людей. Молодец, выпросил для роты воду!
Рота бегом переместилась к душевой, которая оказалась на замке. Якубов быстро отыскал банщика, но солдат удивленно и возмущенно заявил:
– Да не ходил я к вам в роту. Не было воды и не будет, – напор в скважине слабый. Кто велел прийти?
– Ломако, б...! Морда козлиная, прикрыл свой з@ад, пудрит мозги комиссии! Ско@тина! – грязно выругался я. – Рота, кругом, назад бегом марш!
Я торопился и надеялся разыскать тыловиков – рассказать все, что думаю об этой недавней под@лости, но на плацу меня поджидал следующий начальник, теперь уже непосредственно по мою душу. Офицер политуправления – только его мне и не хватало.
– Где ваш план работы на боевые, лейтенант?
С тяжелым вздохом я достал из полевой сумки тетрадь.
– Так-так, хорошо, почитаем, полистаем! Вот это зря написано, сюда нужно добавить о работе с местными жителями, тут формулировка некрасивая… – размышлял он вслух. – Что-то мало мероприятий на месяц! Ну ладно, теперь следующее, где ваши лекции политзанятий и тетради рядового состава?
– В машинах находятся. Мы ведь конспекты видим, когда с гор спускаемся, а наверху только индивидуальные беседы без писанины.
– Как же так? Занятия должны проводиться в любых условиях! А журналы учета проведения занятий?
– Эти документы остаются в казарме.
– Нет, обязательно брать с собой! Где походная ленкомната?
– Вот она, – расстилай, Фадеев, палатку.
– Так-так. Планшеты старые. А где фотографии политбюро?
– Да за ними не уследить, теперь слишком часто они меняются, даже в полку-то портретов нет!
– Плохо, очень плохо. Так и запишем! – полковник аккуратно что-то записал в блокнотик. – Плохо работаете! Даже не пойму, как вас держат на этой должности. Разберемся с вами позднее…
Полковник отошел ко второй роте. Там шум поднялся ещё больше. Шкурдюк только что приехал из Союза, а роту вернули с застав, и естественно, никакой документации не было. Прибежал Муссолини и что-то начал объяснять. Затем они ушли к Мелещенко, – досталось и Коляну. А у минометчиков дела оказались ещё хуже, но тут виноватым был назначен Витя Бугрим, так как Артюхин велел именно ему помогать капитану Степушкину.
Политработник, видимо, был совсем какой-то «удивленный», наверное, в детстве «ушиблен» пыльным мешком из-за угла – требует вести в горах конспекты. Они путают Таманскую дивизию в Подмосковье и войну в Афгане? Поставили знак равенства между мирной жизнью и боевыми действиями? Хотя, официально войны-то нет, следовательно, требования должны быть едиными ко всем…
Наконец комиссия ушла в «греческий зал» на обед, а войска пошли в парк грузиться на технику и ожидать начала марша. Есть полчаса до выхода, значит, еще успею отдать передачку домой. Ленка-парикмахер, по кличке «кубик-рубик», уезжает завтра в отпуск в Союз, обещала отправить посылку из Ташкента.
Я подошел к женскому модулю, постучал в дверь комнаты, которая от прикосновения со скрипом приоткрылась. Войдя внутрь, чуть не рухнул от испытанного потрясения. На кровати лежала лицом вниз в тоненьком не застегнутом просвечивающем халатике Афонина подружка, Ленка. Черные волосы разметались по подушке, ноги раскинуты и толстый з@ад без трусов. Вот зар@аза, какой соблазн! От нее резко пахло духами и спиртным.
– Ленка! Лен! Проснись! – толкнул я женщину за плечо и слегка шлепнул по голой з@аднице.
Шлепки и щипки не произвели ни малейшего эффекта, никакой реакции. Спит, как убитая! Вот черт! Одна и та же мысль закрутилась в чумной голове: раздвинуть ноги, раздвинуть ноги, раздвинуть ноги и… Зациклило. Вот дьяволица! Это же любовница моего друга, как же быть, так нельзя! Но мы сейчас уходим в рейд, могут в любую минуту грохнуть. Возможно, это будет в последний раз? Пульс участился до ста ударов в минуту, грудь сдавил «лифчик-нагрудник», автомат прилип к руке, мешок на спине стал, словно бетонная плита, посылка плюхнулась на пол. Бабы – искусительницы, но без них жить совершенно не возможно. За год проклятого воздержания крыша едет, так недолго и в психушке оказаться!
Развернуть, раздвинуть и главное – успеть. Соображай быстрее, решайся, времени-то нет: рота пошла в парк загружаться. Подруга друга, подруга друга… Это обстоятельство останавливало от решительных действий. Все мысли спутались, чувствую – ещё минута и чокнусь. Животный инстинкт пересиливал разум. Напряжение достигло предела. А если это мой последний шанс, и потом подорвусь, как Быковский или Шипилов? Оторвет ногу или всё хозяйство, как у Сёмина? Чертовски не хочется умирать! Я хочу домой! Но еще больше я хочу сейчас вот эту дуреху! Кто будет настоящим мужиком: кто не упустит такой шанс, или кто не воспользуется беспомощностью женщины? Спорная ситуация. Проклятье! Не убьют, через месяц поеду домой и оторвусь на всю катушку! Твою ма@ть! Да пошла ты к черту!
Я не удержался и ногтем провел по мягкой и гладкой коже от пятки и до конца бедра, а затем с силой шмякнул по пухлой заднице, которая заколыхалась, словно студень. Это развеселило меня, и напряжение спало. Ладно, пусть Александров пользуется тобою в одиночку. Полуголая ду@ра! Тьфу ты! Дурманящий запах женщины, пьяной теплой женщины...
На негнущихся и подрагивающих ногах я выбрался из комнаты. Легче в атаку сходить, чем вот так отступать, пересиливая желание. Эх ты, вояка, чуть не кончил...
Могли бы те, кто нас сюда загнал, что-нибудь такое организовать за счет государства!..
В последний раз забежал в казарму и обнялся на прощание с уезжающим завтра Гогой Вероняном.
– Никифор! Замполит дорогой! Что с тобой, такой потный и красный? – спросил прапорщик.
– Ох, черт! Так хотелось дев@ку приголубить, валяется, понимаешь, голая и пьяная, ничего не слышит и не чувствует, еле удержался!
– Правильно, не надо. Что толку, она, наверное, как брэвно, а ты же нэ дятел долбить по дэреву.
– Тебе хорошо говорить. Ты уже почти дома, а я на пути в Файзабад, куда путь не близкий и не безопасный.
– Нэ переживай, выбрось из головы, пусть лежит, отдыхает женщина, наверное, сегодня на ней много твой друг потрудился.
– Ага! Вероятно, Афоня измотал перед дальней дорожкой.
– Вот видишь, твоя совесть чиста, нэ обидел друга. До свидания, до встречи, обязательно приезжай, нэ потеряй адрэс! Коньяк будет литься рекой, шашлык-башлык, долма. Гостем будешь дарагим! Все, беги, а то уедут бэз тэбя! Постарайся вижить и вэрнуться!
***
Вторая рота была снята с охранения и двинулась в рейд впервые за полгода. Капитан Габулов психовал и орал на своих подчиненных, суетился и, чтобы успокоить себя, всю дорогу подначивал и задевал меня, Сбитнева, Жилина. Все эти месяцы без подчиненных, он привык сутками спать в нашей комнате отдыха, разжирел, килограммов пятнадцать набрал, пока мы мотались по горам. Только теперь я сумел познакомиться с лейтенантом Серегой Шкурдюком, что прибыл вместо Мелентия Митрашу. Парнишке крупно не повезло: едва приехал, принял должность и сразу свалился с гепатитом в острой форме. Выздоровел, вернулся из отпуска после госпиталя и в тот же день в рейд. Еле живой, сине-зеленый, изможденный, но пока ходячий.
Несколько часов ходу – и Кабул за спиной. Промчались мимо Баграмской «зеленки», Чарикара, и впереди виднеется Джабаль-Уссарадж. Отсюда начинается подъем на перевал Саланг. Тут я ещё ни разу не был. Вокруг этого знаменитого тоннеля бывали-бродили частенько, но в горы всегда на вертолетах забрасывали, и только теперь марш на технике. Ох, и серпантин, ох, и круча!
Дорога петляла и заводила армейскую армаду всё выше, а в глубокой пропасти валялись остовы сорвавшейся техники. Снова и снова виднелись памятники и обелиски. Внезапно сверху раздался шум камней, и над обрывом навис «Урал». Однако водителю повезло, удержал машину на самом краю обочины. Занесло – слегка не вписался в поворот. Часом позже в ущелье улетает «Камаз» – отказали тормоза. И опять удачно, что обрыв невысокий, кажется, все живы. А горный подъем всё круче и круче. Возле самого тоннеля на вершинах горных гребней лежат снега, несмотря на разгар лета. Я даже замерз, ни свитера, ни бушлата не взял. Кто же знал об июньских холодах на Саланге?
В самом тоннеле ещё хуже: темно, душно, загазовано, шумно и почти нечем дышать – сплошная гарь. Прошли тоннель. Двигатели машин в начале пути грелись на подъеме, а теперь перегреваются на спуске. Во время торможения на крутых поворотах, пробки и техника собирается в длинные плотные вереницы, тарахтит, ревет и трещит.
Армейская колонна грохочет по провинции Баглан, где её вся сила и мощь давно не обрушивались на местные банды. Пыль, пыль, пыль. Не зря говорят: «Если хочешь жить в пыли, то служи в Поли-Хумри». И вот он, этот город, расстилается на бескрайней пыльной равнине, продуваемой со всех сторон песчаными ветрами. Ровно сутки длился наш переход. Что впереди нам уготовило командование?
Еда, сон, дозаправка техники, ожидание и сбор отставших и сломавшихся машин. Я попытался немного почиститься, снял «песочник» и принялся выбивать из него об ствол пушки БМП накопившуюся пыль. Много же её набилось за время движения! поднялась настоящая пыльная буря вокруг меня, чем я развеселил Сбитнева.
– Тебя бы самого об ствол надо постучать, чтобы из легких песок вытрясти! Ерундой занимаешься. Вот-вот двинемся в дорогу и снова пропылимся, прокоптимся, и будешь всё равно грязный.
– А у меня в запасе маскхалат. Сейчас на марше пыль собираю в эти шмотки, а в горы переоденусь в другие...
– Хитрюга! А у меня лишь этот автомобильный комбинезон – не переодеться. Ужасно надоел проклятый песок! Постоянно на зубах скрипит.
– А на каких? Вставных или настоящих?
– Да по@шел ты… На всех. И тело зудит – помыться бы.
– Разбаловался ты, Володя, в госпиталях. Белые чистые простыни, стерильные медсестры.
– Нет, я предпочитал докториц, люблю женщин-врачей, особенно чтобы носила очки с тонкой металлической оправой, в этом есть свой шарм! Обнаженная и в очках.
– Отлюбить, не снимая очки? Не мешают, не царапают?
– Не мешают, а возбуждают, волнуют!
– А очки не запотевают? – рассмеялся я над командиром, предавшимся приятным воспоминаниям.
– Ба@лбес, чего же им запотеть, ведь не на морозе… Девушка – потела. В Ташкенте ранней весной температура доходила до тридцати пяти градусов жары! Но какая та женщина была замечательная!
– Всего одна?
– Чудак-человек! Первое время я лежал в хирургии, сам понимаешь, голова болит, зубов нет, тело испещрено мелкими осколками, которые из меня постепенно вынимают. А потенции во мне на шестерых! Я к анестезиологу Марье начал подкатывать, но безуспешно. Расстроился! А посмотрел на себя в зеркало критически – оттуда такое м@урло взглянуло в ответ – и осознал, что еще рано, не готовы дамы меня такого принять и ласкать. Прошел месяц, физиомо@рдия зажила, округлилась, рот начал пахнуть не отвратительными лекарствами, а хорошей зубной пастой и коньячком. Когда попал в стоматологию, то без ложной скромности скажу: пользовался успехом. Успевал на двух фронтах: и дома, и в госпитале.
– Врешь ты все, – рассмеялся я, искренне, завидуя.
– А чего выдумывать? Чистейшей воды правда – разрывался на части! И жена, и врач, и медсестричка. Одно спасало: дежурства у женщин не совпадали, а со своей Марьей ещё проще: всегда мог соврать, что голова болит и ничего не получится.
Ротный ушёл на совещание – постановка задач. Торопливо вернулся.
– Володя, куда двигаемся дальше? – спросил я с тревогой.
– Сейчас командиры определяются с очередностью десантирования частей в окрестные горы… – ответил задумчиво Сбитнев. – Тут край непуганых ду"@раков! «Духи» здесь cебя очень вольготно чувствуют – у местного полка сил маловато. Нам велено немного попугать аборигенов. Запасаемся водой, берем сухпай на трое суток и в путь. В горах, я думаю, лучше будет, чем сидеть три дня на броне.
– Горы вокруг высокие! Нашу задачу на карте уже видел?
– Пока нет. Через час Ошуев снова соберет командиров, и будет уточнять задачи ротам. Сейчас ЗНШ полка в дивизии карты рисует, потом мы на своих картах «яйца» нанесем. («Яйца» в обиходе – это круги с задачами, нанесенные на карту местности).
– Вовка, «яйца» большие не рисуй и слишком далеко не планируй, а то потом свои собственные придется тащить, черт знает куда!
– Да я уже и забыл, как это их высоко в горы нести. На больничной койке, дома, да в пивнушке я их полгода использовал только по прямому назначению. В Алихейле в основном вокруг техники бродили, высоко не забирались, даже ноги не перетрудил. Как неохота лезть к черту на рога!
– Иди, да помой физиономию, хотя бы перед вылетом! А то, ужасно выглядишь – как папуас!
– Правильно, пока командиры совещаются, замполиты моются, бельишко трясут, газетки читают… – хмыкнул Вовка.
– А я и тебе захватил парочку. Надеюсь, буквы еще не забыл?
– Газеты – это хорошо, иначе з@ад вытирать нечем! Про бумагу я совсем не подумал…
– Твоя з@адница какую предпочитает: «Правду», «Красную Звезду» или «Советский спорт»? Вся пресса трехдневной давности.
– Она предпочитает окружную газету!
– Почему?
– Бумага самая мягкая, и чтением не отвлекает. Бессмысленная! Не о чем задуматься из-за полного отсутствия содержания, и снайпер не успеет подстрелить в уязвимой позе. «Окопная правда» – самая лучшая пресса для солдата!
– Хорошо, что тебя не слышит ч@лен Военного Совета.
– «Ч@лену» от Военного Совета могу лично об этом сказать и о многом другом! В частности, о том, что после тяжелого ранения могли бы и в Союзе служить оставить, а вакантные места предоставлять ещё не нюхавшим пороха. Взятки давать не умею, своими связями пользоваться тоже и быть в долгу не хочу, а на законном основании, скажу честно, с удовольствием остался бы в Ташкенте. И чем дольше я тут после возвращения нахожусь, тем сильнее ощущаю, какой я д@урак! И от этого понимания хочется нажраться до поросячьего визга.
– Вовка, вернемся и нажремся! Мой орден ещё раз обмоем, и день рождения подоспеет. И твоя награда к тому времени найдёт героя! Разгоним твое уныние…
– Сколько можно обмывать твой орден? – удивился Вовка.
– То прелюдия была, офицерьё остальных рот требует! Я-то, сам знаешь, не большой поклонник этого дела. Ладно, побалуемся коньячком…
– Каким коньячком?! Ты же советский офицер! Надоели вы с Острогиным со своими дегустациями! Водяры, – обыкновенной водяры! Только водкой можно нажраться, чтоб забыться. Вино и коньяк – это обман зрения, и осязания, а настоящие русские люди пьют только водку.
– Значит, я не настоящий. Ладно, тебе лично будет водка. Иди, умой ро@жу, а то к серой бороденке пыль налипла, выглядит как перхоть, смотреть противно, – скривился я брезгливо.
– Никифор, не будь педантом, как граф Острогин – тебе это не идет! Ступай-ка, займи место за обеденным столом для командира, а я, так и быть, пойду ополоснусь…
Над растянутым куском брезента, закреплённым между двумя бортовыми машинами, капитан Головской навесил маскировочную сетку, и получилось вполне прилично и воинственно для батальонной полевой столовой. За столом сидел в гордом одиночестве Мелещенко и ковырял ложкой кашу.
– Колян, что ты в тарелке интересного нашёл? В тарелке тушёнка присутствует, или Берендей всю Лонгинову скормил?
– Присутствует. Даже мясо трошки е, мелкими кусочками нашинкованы, – ответил Николай.
– Коля, ты в курсе, что мы с тобой почти как братья родные?
– Это как понимать? Подмазываешься зачем-то? Шо нужно, Никифор? Говори прямо. Какой опять шутейный подвох?
– Брат, ты мне, самый, что ни на есть настоящий! Хотя и не очень любимый. Помнишь, какая у тебя группа крови? – переспросил я товарища.
– Первая!
– Резус отрицательный?
– Ну и шо такого? – нахмурился Николай. – Отрицательный – это не значит, шо я отрицательный.
– Да знаю, знаю, сам живу с такой кровью. Первая, резус отрицательный.
– Ну и!.. – напряг извилины Мелещенко.
– Вот те и ну. А ты знаешь, «килькоед», что в батальоне только у тебя и у меня такая кровь? Это врач-терапевт сказал. Он анализировал списки возможных доноров и группировал по вариантам – кто кому может помочь.
– Мы шо, только двое таких среди усих офицеров, на весь батальон? – удивился приятель.
– И среди сержантов и солдат тоже. Есть ещё сержант в танковом батальоне, но он переболел гепатитом – быть донором не может, только в крайнем случае.
– Двое на весь батальон! Надо же два чудака на пятьсот человек, – задумчиво и зачарованно повторил Мелещенко.
– Да вот, такой у меня неудачный брат по крови оказался, – засмеялся я.
– Пошел ты на...! Тоже мне брат нашёвси. Орден получил, и шо можно насмехаться над другими? Я, може, не хуже тебя воюю, только не лезу на рожон. Почему я неудачный?
– Успокойся, я в смысле – не повезло нам обоим. Человеку с первой групповой минус кровь может дать только донор с такой же кровью. Больше никто!
– Ни х@рена себе! – выдохнул хрипло Николай. – Совсем никто? А не врешь? Ты постоянно меня разыгрываешь…
Было заметно, что парень не на шутку перепугался и даже покрылся мелкой испариной.
– Подтверждаю! – присоединился к разговору подошедший к кухне прапорщик Сероиван, новый фельдшер медпункта. – Первой минус годится только такая же кровь.
– А если у меня вторая положительная? – встрял в разговор Соловей.
– Тебе первая и вторая положительные подойдут.
– А я с четвертой группой… – заинтересовался Берендеев.
– Толстячок, тебе даже мо@чу можно залить или солярку. Всё сгодится, главное, чтобы резус присутствовал, подойдет даже кровь обезьяны Аркашки с продсклада, – улыбнулся я.
– Ну ты г@ад! Так оскорбить, с обезьяной сравнил. Больше не буду кормить. Ростовцев, к полевой кухне можешь даже не приближаться. Вот св"@олочь! Мне – обезьянью кровь! – искренне разозлился Берендеев.
– Это я сказал, в смысле, что тебе повезло, Берендей! Поймал любого – и он тебе донор! Не то что нам с Миколой проблемно.
– У обезьян отсутствует резус-фактор, поэтому от них кровь тебе, Берендеев, не годится, – усмехнулся фельдшер Сероиван.
– А первая минус – это кровь замполитов, что ли? У Артюхина такая же? – съехидничал Соловей.
– Нет, у него самая обыкновенная, вторая. Не повезло только нам с Мелещенко…
Я вздохнул и даже загрустил.
– Ну почему не повезло? Будэмо считать, что королевских кровей! – усмехнулся Николай и подмигнул мне.
Он вдруг перестал, есть и задумчиво уставился вдаль – видимо переваривал ошеломляющую новость.
– Ник, а насчет Аркашкиной крови, её перелить уже не получится! – Берендеев заулыбался во всю свою широкую усатую физиономию. – Издох твой Аркашка.
– Как издох? Мы со Сбитневым на складе закуску на днях брали, и он с нами спиртягу пил! – не поверил я прапорщику.
– Вот и допился! За день до выхода помер. Белая горячка, наверное. Пил ведь и курил, как настоящий мужик! Но за человеком угнаться тяжело, особенно за русским. Не сдюжил… В санчасть понесли, что-то вкололи, но не спасли. Медики ругались, сказали, что загубили прапора обезьяну, печень и сердце за год посадили – не выдержали обезьяньи органы нагрузки. Может ваша рюмка оказалась последней… – хмыкнул Берендей.
– Вот черт! – ужаснулся Соловей в свою очередь. – А какой компанейский был зверь! Все ж таки, в каких мы суровых условиях тут живем, скотина и та не выдерживает!
– А ты дозу спиртного уменьши, и все будет нормально. Не хлебайте с Берендеем спирт из кружек, а пейте из французских стаканчиков и доживете до замены! – пообещал я тыловикам.
– Если пить из мелкой посуды, то у нас фантазии на тосты не хватит. Мы заканчиваем после четвертого, как раз литр на двоих… – ухмыльнулся Соловей. – Пить надо за что-то! Мы же не замполиты, – говорим мало.
– Это точно! Говорите мало, тащите много, вон какие хари втроем наели! Тыл! – ухмыльнулся я. – У Головского куртка не застегивается, пузо вывалил, и штаны держатся только на подтяжках. Зеркальная болезнь! «Коки» можно почесать только возле зеркала. Вас это тоже касается в полной мере!
– Слушай, ты, дох@одяга! Жр@и, что дали, и отваливай отсюда! – вскричал Берендей обиженно. – Вес ему наш не нравится! Да мы, как сиамские близнецы, специально так подобраны. Толстый человек, значит, добрый.
– Толстяки в тылу – это признак куцей совести и отсутствия неприкосновенных запасов! – возразил подошедший Вадик Хмурцев.
Этот озорной лейтенант с огненно рыжей шевелюрой приехал из Союза и сменил контуженого, и слегка чокнутого командира взвода связи батальона Чичина. Парень был большой весельчак и балагур, никогда не унывал. Пока...
– Ещё один умник заявился! Что ни лейтенант, то философ или государственный деятель, – сердито произнес Соловей.
– О чем спор, что за шум? – поинтересовался, присаживаясь, Вадим. – Про толстяков это я так, пошутил. Люблю вас, «большие люди», сам давно мечтаю поправиться со своих восьмидесяти до ста килограммов.
– Мы не спорим, – улыбнулся я. – Мы о группах крови рассуждаем. У тебя какая?
– Вторая минус. И что?
– О, почти как у нас с Мыколой, близок к «голубым кровям». Так к чему я всю эту речь завел, Николай! К тому, чтобы ты знал, что делать в случае моего ранения, а?
– Собирать деньги с офицеров рот на твои поминки? – ухмыльнулся Николай.
– Дурак! Себе собери заранее! Ты должен мчаться ко мне и кровь сдавать, да как можно больше, до тех пор, пока она в тебе не кончится.
– Ага, чуть что, у тебя Мелещенко: «сельпо», «килечник», «килькоед», а как ранят, то беги и кровью выручай! – возмутился Николай.
– Вот пе@нтюх! Если тебя ранят, я так же примчусь к тебе и помогу! – пообещал я Миколе. – Мы – единственное спасение друг друга! Покуда этих доноров найдут, пока кровь доставят – помрём на одном кровезаменителе!
– Значит, не побрезгуешь моей кровянкой? – обрадовался Николай. – Не станешь выпендриваться?
– Нет, приму, даже с почтением и уважением. Говорю ж тебе, мы кровные братья!
– Братьями станем только тогда, когда сольемся друг с другом кровью, на брудершафт. А пока ты для меня насмешник-пересмешник. Постоянно издеваешься…
– Коля, я же шутейно, почти любя.
– Точно, любя, Никифор говорит, не держит он на тебя зла, Микола! – хитро улыбнулся подоспевший Сбитнев.
– Поверь, Николай, ты зря обижаешься, что я тебя высмеиваю и «селянином» называю. Хочешь, эксперимент проведем на эрудицию? Тест! Задаю вопросы, ты отвечаешь, суммируем ответы, оцениваем и сразу подводим итог… – предложил я, подмигивая ротному.
– Во! Опять перемигиваются, подмаргивают друг другу. Наверняка подлость какая-то. Ну, хр@ен с вами, начинайте.
– Микола, скажи, в каком году была Грюнвальдская битва?
– Грюфальская? Не знаю.
– Грюнвальдская! Эта битва произошла в 1410 году между немецкими рыцарями и польско-литовским войском. А Куликовская битва?
– Кажется, в 1270… – ответил Николай неуверенно.
– Нет, в 1380! Это же элементарно, Ватсон. Ну ладно, с историей закончили.
– Слабоват, совсем ни че@рта не знает! – засмеялся Володя. – Колян, я тебя по искусству буду экзаменовать. Кто такие Ремарк, Пруст, Кафка, Стейнбек?
– Кто-кто - музыканты, кажется!
– Темнота! Писатели, всемирно-известные. Значит, с мировой литературой ты знаком слабо, а с советской? – поинтересовался Сбитнев.
– Спрашивай… – ещё больще нахмурился Мелещенко.
– Что ты читал из произведений Трифонова, Бакланова, Астафьева, Распутина, Булгакова, Стругацких? Ничего? Перейдем к следующему разделу. Знаешь, кто такие: Ренуар, Мане, Сезанн, Матисс, Ватто, Климт, Дали?
– Даль?
– Не Даль, а Сальвадор Дали! Всё ясно с тобой. Не знаешь? Это – художники. А Кандинский, Шагал, Малевич, Глазунов? Нет? Это русские советские художники различных стилей и направлений. О музыке и скульптуре можно, я так понимаю, не спрашивать… – продолжал ухмыляться Володя.
Николай сидел, и всё больше краснел и надувался от гнева и злости.
– Колян, давай отвечай по географии. Где находится остров Реюньон и чей он? А Каргелен? А столица Египта, столицы Марокко, Аргентины, Таиланда? Уф, какой позор! А с астрономией знаком? Сможешь перечислить по порядку планеты Солнечной системы? Или назови спутники Марса. Я счастлив, что мы оканчивали с тобой разные «бурсы»! – сказал я с улыбкой после того как Мелещенко отрицательно покачал головой. – Читай книжки, газеты, а лучше заново учись в школе. Ну ладно, следующий вопрос. Какое удобрение полезнее для почвы? Чем лучше удобрять землю конским навозом или птичьим пометом?
– Конечно, конским! – обрадовался Мелещенко, не подозревая, что попал в точно расставленные нами сети, и ловушка захлопнулась.
За столом дружно покатывались со смеху Хмурцев и Сбитнев, даже Берендеев с Соловьем улыбались, предчувствуя итог розыгрыша.
– Заметь, Николай, тебе задавали вопросы только на гуманитарные темы! Те, в которых ты должен быть подготовлен. Механику, электротехнику, физику, химию, математику не трогали! – ехидно заявил Володя.
– Микола, не обижайся, но резюме такое: ты не разбираешься ни в истории, ни в литературе, ни в искусстве, ни в географии, ни в астрономии а только в го@вне! – подвёл я итог экзамена.
Все вокруг заржали и особенно громко смеялись Берендей и Сбитнев.
– Гуляй, Мелещенко, просвещайся! – Сбитнев хлопнул Николая по спине. – Подготовившись в рамках школьной программы, вновь подходи на тестирование.
Микола резко встал, отбросил тарелку и ложку, и лавочка с шумом упала на деревянный настил.
– Да пошли вы на@..., козлодои! Поесть спокойно не дадут!
Мелещенко ушел от полевой кухни в сторону своей роты громко матерясь.
– Твою мать, жл@об хр@енов! Сельпо! Я с ним полгода служил – туповат как пробка… – усмехнулся Сбитнев. – Сильно мы твоего коллегу уели – теперь неделю будет дуться. Это же надо попасться в такую старую ловушку! Ни х@рена не знает, что ни спроси. Проще было поставить другое условие: перечисли всё, что знаешь. Я даже ответ сразу угадаю: сало, самогон, гармошка…
***
Вертолеты за ротами не прилетели, и ситуация резко поменялась: к предгорью на технике, а дальше пешком. Армия окружала по вершинам хребтов несколько крошечных высокогорных кишлаков. Мы: пехота и десантники, в горах, а разведка и спецназ прочесывали хибару за хибарой. Пыль из долины доставала нас даже здесь – на вершинах, да и как ей тут не быть, горы совсем плевые, низкие. Ветер и пыль, вонь со стороны трущоб. И, естественно, запахи нашего солдатского дер@ьма на горе. За три дня окрестности вершин, как всегда, загадили, и эти «ароматы» ветром гоняло по кругу.
Изредка прилетала авиация, что-то бомбила. По сути дела, мы в очередной раз занимались ерундой: спали, ж@рали, га@дили. Руководство на прочесывание нас почему-то с гор не спустило, а все лавры достались десантникам и разведчикам. Через трое суток по приказу Ошуева подразделения снялись с позиций и отправились за три горных хребта к площадке десантирования.
Что же, пеший марш – это всегда тяжелейший труд, особенно в жару. А тут даже нет и намёка на малейшую тень, а на солнцепёке термометр, наверное, зашкаливает за пятьдесят градусов. Если бы он был под рукой, смерил бы температуру для интереса, узнать в каком мы находимся пекле. Идёшь и потеешь. Ужасно хотелось пить, но нечего, всю воду выпили за время сидения на высоте. Пока добрались до площадки, я уже еле ноги волочил. Но ведь сам иду налегке, только помогаю уставшим бойцам. А каково им? Пулеметный взвод буквально умирал, но умирать некогда. «Марш, марш, вперед, быстрее»! – подгоняло нас начальство. Вертушками сразу же перебросили нас на более высокие горы, а воды и продуктов не дали. Вернее мы не успели воды набрать. С вертолета выгрузили несколько резиновых двухсотлитровых бурдюков с водичкой, а попить некогда. Бегом вниз!
Миновали кишлак, и через несколько километров новая площадка для взлета. Вновь рядом бурдюки с водой, и вновь нет времени набирать воду во фляжки. Крутой спуск, метров на двести, вниз по зыбучей почве. Вокруг падают от усталости солдаты: заплетаются ноги, трясутся руки, земля уходит из-под ног...
И тут во мне что-то сломалось. Голова начала отделяться от тела, мозг отключился и прекратил работать, мысли исчезли. Глаза просто фиксируют местность, а ноги двигаются сами по себе. Язык распух как «грелка» и заполнил собою весь рот, губы обметало солью. Шаг, шаг еще шаг. Впереди по дну ущелья протекал мутный ручеек, наполненный глинистой грязной водой. Солдаты и офицеры, добегая до него, падали в него плашмя, почти без чувств, чтобы хоть немного сбить температуру тела. С трудом передвигая заплетающиеся ноги, я шёл как смертельно пьяный пропойца.
На пригорке валялся длинный, тощий миномётчик. Почти без чувств.
– Солдат, чего загораем? Подъём!
– Не могу… – прохрипел боец.
– Кто такой?
– Верхолаз…
– Да хоть альпинист! Фамилию спрашиваю! Какое подразделение?
– Верхолаз моя фамилия. Минбатарея! – прохрипел молодой солдат.
Схватил бойца за мешок и ворот гимнастёрки дотянул до ручья, бросил в воду и сам с разбегу плюхнулся рядом без чувств.
Сбитнев лежал в грязной воде и смачивал голову этой мутью и громко матерился.
– С@уки! Стратеги хреновы! Самих бы сюда в это пекло и без воды! Вставай, замполит! Поднимайся и подгоняй умирающую толпу! – прорычал Володя. – Хватит прохлаждаться!
– Ой, худо мне, Вовка, совсем плохо!
– Ничем помочь не могу! Ползи, как можешь, я сам еле живой. Опять Ошуев по связи орет, что с той стороны высоты, под горкой бой идет. Срочно нужна помощь. Я налегке пойду с «Утесом» и ПК – мешки тут бросим. И ты давай поднимай и подгоняй остальных.
Володя, скрипя оставшимися здоровыми родными зубами о вставные железные, превозмогая себя, начал карабкаться на вершину. За ним смогли двинуться семеро: Мандресов, Свекольников с радиостанцией и пулеметчики – взяли только оружие и боеприпасы. Рота лежала в грязи, тихонько стонала и выла. Я чувствовал, что мучительно умираю. Голову сцепило, словно стальным обручем, сердце то колотилось, то замирало, мышцы обмякли, стали дряблыми, как у старца. Превозмогая бессилие, я поднялся и огляделся: жалкие лица изможденных солдат. Некоторые пытались процедить мутную бурду из ручья сквозь марлю, но лучше она от этого не становилась.
– Царегородцев, хр.., х.., р... – прохрипел я злобно. – Ты, что, гад, гепатит хочешь слоновой дозой проглотить? Вылей эту дрянь! Здохнешь!
Солдат посмотрел на меня затравленно, потом взглянул с тоской на бурую жидкость и заплакал. Да, тяжело парню, всю жизнь прожившему где-то за Сыктывкаром, в этом пекле. Лицо бойца покрылось коростами и струбцинами, запаршивело от грязи и солнечных ожогов. Зимой, при плюс двадцати он себя чувствовал хорошо, а сейчас прямо чахнет на глазах от изнурительного зноя. Два солдата лежали совсем без движений: у одного шла пена изо рта, у второго закатились зрачки, и он громко стонал.
– Медик! Медик, где ты? Авдеев! Бегом сюда! – заорал я на молодого младшего сержанта, бредущего вдоль ручейка.
Тот повернул ко мне измученное лицо и, медленно передвигая ноги, приблизился.
– Давай скорее, промидол коли, что ли? Наверное, сердечный приступ у Ткаченко и Кайрымова. Помогай им быстрее.
Я взял у сержанта Фадеева радиостанцию и запросил КП полка:
– Нужна срочно помощь! В ручье пластом лежат одиннадцать наших «карандашей» и шесть «карандашей» Пыжа.
– Где Пыж? – переспросил Ошуев. – Где остальное ваше хозяйство?
– Остальные поднимаются на задачу, а тут нужно срочно оказать помощь! Воды совсем нет, не иначе сд@охнет кто-нибудь, в том числе и я.
Ко мне справа, из-за груды камней, подполз Пыж, бледный как полотно.
– Уф, вывернуло только что наизнанку. Какой-то ужас. Бросили в такое пекло без воды! У тебя есть что-нибудь попить?
– Коля, ни капли! У всей роты пустые фляжки. Медик, спасай скорее народ! – прохрипел я Авдееву. – Васинян, помоги санинструктору стащить доходяг в ручеек!
Мы принялись поливать грязной жижей, двух лежащих без чувств солдат, и подтягивать к ручью. Сняли с них мешки, гимнастерки, тем временем с КП прибежал медик, прапорщик Сероиван, и еще один солдат-санинструктор.
– Что тут, товарищ лейтенант, кому плохо?
– Вот эти двое самые тяжелые.
– Авдеев, ты почему до сих пор пострадавшим не вколол кровезаменитель? – возмутился Сероиван.
– Я.., у меня…, вообщем... – начал мекать молодой сержант-медик, бледнея все больше и больше.
– Сержант, что случилось? Объясни толком! – рявкнул на него прапорщик.
– Да вот…, разбились бутылки с кровезаменителем… – тяжело вздохнул Авдеев.
– Как разбились? Обе? – охнул Сероиван.
– Так точно…
– Ну-ка, покажи, что у тебя там в сумке! Покажи осколки! – потребовал прапорщик, а, порывшись в медицинской сумке, внимательно и строго посмотрел в глаза медбрата.
– Почему сумка сухая и осколков нет?
– Выпил урод, долбаный! – зарычал и заматерился Муталибов – ударил в челюсть Авдеева.
– Муталибов, а ну прекрати рукоприкладство! – прохрипел я, чуть приподнимаясь от земли на локте. – Иди сюда, Авдеев! Присядь! В чем дело, где бутылки?
Сержант хлюпал разбитым носом и громко плакал, размазывая слезы по грязным щекам.
– Отвечай, под@онок! Чего молчишь? – воскликнул я, собрав последние силы.
– Выпил…, пить очень хотел…, я не могу в такую жару, мне плохо… – принялся лепетать санинструктор. – Воды не было, а я чуть не умер от жажды…
– Сволочь! Из-за тебя вон те мужики, лежащие без сознания, помереть могут!
– А разве лучше, чтобы я умер?
– Ах, ты, подо@нок, слю@нтяй! – возмутился я, и подогнув ногу, лягнул санинструктора пяткой в пах.
Сержант взвыл.
– Ползи отсюда, гн@ида, помогай Сероивану и молись, чтобы никто не загнулся. Если хотя бы один умрет – под суд пойдешь. Пшел вон!
…Черт! Однако прав был «Бандера» Томилин, что когда он уйдет на дембель, то мы еще наплачемся без его чуткой медицинской заботы. Я тогда еще спросил: «И какой черт тебя, Степан, ярого «западенца», в Афган забросил?» А он мне ответил, что не черт, а глупость и жалость. Я, мол, в Ашхабадскую учебку попал с Украины, с группой земляков поездом ехали, хлопцы нажрались, и капитан, старший нашей команды, начал усих усмирять. «Получив пид глаз и по носу, он прямо взбеленился и сломал двоим парубкам челюсти. На капитана того через полгода, по окончанию учебки, эти байстрюки жалобу написали в военную прокуратуру. Дело закрутилось; двое стали пострадавшими, а десять пошли як свидетели. Тильки я и Сэмэн из третьей роты не захотели по судам шататься, клепать на офицера. Нормальный ведь капитан, ребята куражились, нас было много, а он не побоялся – усих успокоил. Конечно, бить и ломать челюсти не гарно, но и они ему два ребра тож зломили. Короче говоря, мы с Сэмэном в несознанку ударились, сказали, шо спали, зморило. Ну и нас в Кабул, а парубков в Туркмению дослуживать отправили. Вот так глупость и жалость, доброта, можно сказать, душевная привели к этим бесконечным адским мучениям, прохождению школы мужества и выживания. Я туточки з вами балакаю, а хлопчики усе, землячки, те давно горилку пьют во Львиве! Ох, и затоскуете без мене, як до дому уеду!..
Вот и сбылось предсказание Степана, ему этот медбрат Авдеев сразу не понравился. Угадал в нем гнильцу, как в воду глядел!..
С каждой минутой мне становилось все хуже и хуже: тошнило, голова кружилась, и я время от времени отключался. Когда приходил в сознание, мозг в полубреду фиксировал суету вокруг лежащих без чувств солдат. К Сероивану присоединились полковые офицеры медики Дормидович и Ярко, с ними спустились солдаты из комендантского взвода, принесшие воду.
Вскоре ко мне подошел Муталибов с фляжкой воды – я сделал три глубоких глотка и спросил:
– Гасан, сколько нам водички принесли?
– По двадцать литров в бурдюках и ещё в двух резиновых сапогах от ОЗК.
– Хм..., по литру на нос, не густо. Она сейчас быстро разойдется.
– Да её уже почти и нет. Отливали Таджибабаева, Кайрымова, Колесникова, Уразбаева, да и остальные совсем плохи. Даже Бодунов у камушка лежит, с трудом в себя приходит.
– Оставь фляжку и ступай, я сам водой с Игорем поделюсь. Полежав ещё десять минут и почувствовав, что уже могу немного двигаться, переползаниями и на четвереньках добрался до командира пулеметного взвода.
– Ну что, Игорь? Загораешь?
– Почти умер. Ник, даже глубоко под землей в шахте не было так худо.
– Жара и какие-то непонятные запахи и влажность. Я весь мокрый и липкий, ужасно тошнит! – пожаловался я на недомогание.
– Явно тепловой удар… – прохрипел прапорщик. – Мы все получили тепловой удар, только разной степени тяжести. Главное, чтоб не помер кто-нибудь. Не знаешь, пулеметы затащили в гору?
– Да. Вроде наши пулеметы уже стреляют. Попил? Отдай фляжку, пойду к Серёжке Ветишину, вон он на склоне валяется вместе с клоуном Сомовым.
Собрав силы и глотнув воды ещё пару раз, поднялся по хребту метров на пятьдесят и упал рядом с командиром взвода.
– Ну что, сачок, лежишь – балдеешь? –
Я взглянул на зелено-серое лицо лейтенанта. Плох!
– Лежу, но не балдею – помираю. Ухи прошу! – Серега слабо улыбнулся.
– Х@рен тебе, а не уха! На, пей коктейль, вода с добавлением «аквасепта», «пантацида» и лимонной кислоты. Я всегда так делаю, это рецепт Ваньки Кавуна. Бурда, но говорят, что гепатита не будет, заразу убивает, а лимонная кислота, чтоб питье в рот полезло, а то эти пилюли очень уж хлоркой отдают и как будто сдобрены дустом.
– Ой, а я их никогда не растворяю в воде, говорят, так желудок и кишечник угробишь. Это действительно сплошная хлорка, не известно, из чего эти таблетки состоят… – жалобно простонал Ветишин. – Сил нет совсем никаких, скорее бы вечер! Проклятое солнце!
– Сережка, оживай! Я пойду к ручью, посмотрю, как там дела, а ты попей и Сомова угости.
Опираясь на автомат, спустился к ручью к «стонущему лазарету», вокруг валялись пустые бутыли и ампулы, медики уже использовали весь кровезаменитель и промедол. Очухались не все, Уразбаева понесли наверх обратно на вертолетную площадку, чтобы отправить в госпиталь. Таджибабаев очень громко стонал, но он был такой большой, что его эвакуировать начмед не захотел. Решили, лучше постараться поставить на ноги на месте, чем всем умереть, волоча в гору. Вкололи промедол и последнюю порцию кровезаменителя, Дормидович хлопал по щекам, давал нюхать нашатырь ещё и ещё.
– Солдат, оживай! Ты такой огромный, мы тебя не донесем! – в сердцах воскликнул Сероиван.
– Плёхо, очень нехорошо. Сапсем нехорошо… – жалостливо прохрипел солдат.
– Ничего страшного, сейчас мы тебя еще водичкой польём, плащ-палатку растянем, будет тень, к вечеру будешь в норме, – успокоил бойца начмед.
Скрипя пылью на зубах и глотая налипший песок на горлышке, Сероиван отпил из протянутой фляжки. С вершины вновь спустились два бойца с водой в бурдюках. Солдаты-водоносы принялись заполнять наши фляжки, по две каждому, чтоб на всех хватило. Я прилег на песок и спрятал голову в жалкое подобие тени, отбрасываемой от камня. Накрыл лицо снятым намоченным в ручье маскхалатом. Уф! А ведь чуть не умер! Жизненные силы постепенно возвращались. Мысли восстанавливали свою стройность и ясность.
Чуть в стороне лежали и постанывали бойцы минометного расчета.
– Радионов! Ты уже ожил? Готов двигаться в гору? – спросил я хрипло.
– Нет ещё. Полчаса или даже час необходимы для отдыха... – откликнулся слабым голосом лейтенант.
– А твой Верхолаз?
– Тоже жив! – откликнулся боец.
– Никифор, ты что опять желаешь принять участие в войне? – ухмыльнулся Бодунов. Прапорщик хорошо устроился, положив перегретую голову на мешок. – Вовка только из госпиталя: сил много, дай человеку повоевать. И Мандресов очень энергичный, ещё не измотанный. Слышишь, как хорошо стреляют. Пулеметы почти не смолкают.
– Игорек, сам понимаешь, раз стрельба идет без перерыва, то у них скоро патроны кончатся и тащить боеприпасы. Нужно поднимать народ, некоторые уже ожили и сачкуют, – возразил я прапорщику.
– Если сам очухался, то лезь в гору, а другим не мешай болеть. Какой же ты нудный и тошный! – энергично возразил Игорь Бодунов.
– И полезу! Вот минут пятнадцать полежу и двинусь, но и тебя с собой прихвачу…
День давно перевалил за полдень. Я закрыл глаза и вновь на какое-то время провалился в забытье. Мерещилась какая-то дрянь, бородатые наших режут на горке. Думал, полежу чуть-чуть, а вышло – сорок минут. Очнулся из-за громкой перебранки Бодунова с сержантом Юревичем.
– Спустился за боеприпасами? Молодец! Вот, бери мешок и ступай обратно к пулемету. Что ты меня теребишь? Сколько осталось патронов? – ругался Бодунов.
– Ня билыше одной ленты у ПК, а «Утес» выстрялит ще разов восям-девять! – ответил зам, командира взвода. – Бильша нема.
– Неси патроны, Юрик сам. Сейчас соберем ленты, и потихонечку будем выбираться. Замполит рвется к вам на помощь, но что-то заснул, и вроде как желание пропало… – ухмыльнулся прапорщик.
– Не пропало, я ожил! И чувствую, что полностью готов к движению. Альпинисты, подъем! Все встали! Идем, ползем, карабкаемся! – принялся я орать, чувствую, что голос полностью восстановился.
– Ну вот, Бодунов, болван горластый, разбудил замполита, дрыхнул себе лейтенант и нам не мешал. Не буди лихо, пока оно тихо! А теперь заставит ползти в гору, – тяжко вздохнул лежащий навзничь Ветишин.
– Игорь, Серёжка! Вставайте! Хорош сачковать! Игорёк, цепляй на спину АГС и пойдем в гору… – начал я командовать, в душе довольный реакцией Ветишина на мое пробуждение. – И ты, вставай, Радионов! Родимый, мы что зря твои мины несем, пошли стрелять из миномета. Дорогой, поднимай «трубочистов», пусть тащат свою трубу на вершину! И ты Верхолаз – подъём!
Понемногу «царство мертвых» пришло в движение. Солдаты, ругаясь и матерясь, собрали вещи и тронулись в путь.
Довольно крутой подъем одолели за полчаса и к шести вечера практически все подразделения выползли. Довольно остроконечная каменистая горка, поросшая редкой травой, но давно высохшей. Взбодрившийся Бодунов даже успел расстрелять запас гранат из АГСа по уходящим из кишлака «духам».
– Ник, ты чего так х@реново себя ведешь? Подводишь меня! – насмешливо накинулся Сбитнев. – Такой опытный воин и издох! Не ожидал, не ожидал. Падаешь в моих глазах! Я тут воюю почти в одиночестве, а взводные у ручья прохлаждаются.
– Зато с тобой вон какой джигит с Кавказа! Правильно, Сашка? – отмахнулся я от упрека и похлопал по плечу взводного.
Мандресов криво усмехнулся в ответ и продолжал нервно курить мятую-перемятую сигарету. Руки его сильно дрожали, в первый раз попал в горы, и сразу бой с «духами».
– Понимаешь, Володя, как обухом по башке дало, и словно через центрифугу пропустили. Срезало! Миномётчика к ручью подтащил и сам свалился. Все кости ломит, перекрутило мышцы, думал, – помру. Это же надо, сволочи, послали роту без воды в такую адскую жару. У меня лишь на донышке в одной фляжке было грамм сто и все. Хорошо, никто не умер.
– Как там Уразбаев и Таджибабаев? – вяло поинтересовался командир роты.
– Уразбаев был совсем плох! Когда на КП понесли, был прямо серый, лицо почти землистое. А Таджибабаева в чувство привели, думаю, минут через двадцать подойдет, ему Алимов помогает пулемет нести.
– Только начали длительную операцию, а рота уже редеет… – вздохнул Володя с грустью.
– Ну, а как ты тут? Какие результаты дневной перестрелки?
– Да вон, у того дувала, – ближайшего к дороге, лежит три или четыре тела. Это из своих ПК Мурзаилов с Зибоевым достали. Молодцы братья-мусульмане! Пора сержантами делать!
Володя широко улыбнулся сверкнув глазами и продолжил рассказ:
– Арамов со своим взводом, зажал в ущелье каких-то наемников, негров-арабов, человек десять завалили. Утром разведка спустится, разберется, кто такие и сколько их валяется. Сейчас начнется артобстрел долины, ночью «факелы» будут вешать, чтоб «духи» к нам не полезли в темноте – отомстить.
– Думаю, они теперь далеко драпанут, пока мы не уйдем, – не вернутся. Они ведь не ожидали, что их обложит целая армия со всех сторон. Здесь – «край непуганых дураков»! Наверное, оттого они в открытый бой вступили с сидящими сверху «шурави», что воевать с большими силами не привыкли. Только грабить обучены. Обычно опытные бородатые стараются, чтобы было наоборот. Предпочитают сидеть выше нас.
– А в этот раз не получилось! Мы их втоптали в грязь! – криво ухмыльнулся Володя. – Ты явно ожил, замполит?! Или не совсем? Воды чуток принес командиру?
– Принес. Правда, не тебе, а исключительно для себя, но, учитывая твои сегодняшние заслуги – вам с Мандресовым полфляжки на двоих, – и я великодушено выделил фляжку офицерам.
– Почему так мало? – возмутился ротный.
– А ты как хотел, чтоб я себе половину оставил, а вам полную? Не жирно будет? Ну ладно, пользуйтесь моей добротой, пейте на здоровье и вторую флягу.
Солнце быстро опустилось за горный хребет, и воздух из огненной смеси стал вполне «употребим». Голова еще болела, но тело теперь достаточно хорошо подчинялось командам моего мозга. Я достал три банки с паштетом и стограммовую с яблочным соком.
– Отпразднуем окончание этого тяжелого дня!
– Как ты, Ники? Жить будешь? Всё ещё очень тяжело? – участливо спросил Володя.
– Сейчас уже почти чувствую себя здоровым человеком, а часа три назад ощущал, что становлюсь шашлыком, суп-набором и бульоном одновременно. Мозги почти закипели в кровяном соусе. Веришь, хотел с пригорка пос@сать – мочи в организме совсем нет. Выпарилась через кожу – отсутствует. А ведь я недавно две литровые фляжки выпил! В глазах помутилось, ни черта не соображал, думал, скончаюсь. Но оклемался. Сероиван сказал, это был тепловой удар, но не в самой тяжелой форме. А вот некоторым очень сильно досталось, особенно Уразбаеву. Жалко, хороший узбеченок пришел с пополнением. Володя, и что же день завтрашний нам принесет?
– Завтра отдых. По плану: лежим и балдеем, а разведка пойдет вниз, прочешет руины. Давай, угощу тебя своим соком, а то вид у тебя никудышный, болезненный, витамины, может, оживят, – хмыкнул Сбитнев и крикнул взводному: – Саня, иди к нам, третьим будешь.
Мандресов присел рядом – взводный был растерян, подавлен и задумчив, автоматически ковырялся ложкой в банке, проглатывал еду, жевал, но в мыслях был где-то далеко.
– Ну что, Сашок, как тебе первый бой? Как война? – спросил Володя и хлопнул старлея по плечу. – Давай закурим вдвоем хабарик, а то замполит парень не компанейский, старовер какой-то. Не курит, га@д, почти не пьет и баб не…
– Насчёт баб зря ты так обо мне. Все тобою перечисленное, кроме курения, хорошее занятие, но в меру. А никотин ни уму, ни сердцу, разве я паровоз, чтобы дымить? – огрызнулся я беззлобно.
– Ни х@рена ты не понимаешь в прелестях жизни. Сесть на камень, затянуться сигареткой, вкусной, красота! Выдохнуть несколько колец дыма ртом, пустить красивые клубы через нос – это искусство. И удовольствие! А как становится легко, нервы успокаиваются, тело расслабляется, – нравоучительно принялся выговаривать Сбитнев.
Курильщик Мандресов поддерживая ротного, кивал.
– Был бы хорошим человеком, получал бы сигареты на складе и нам отдавал! – уже сердито закончил Володя.
– Да пошли вы к че@рту, «табашники». Я посмотрю на ваш кайф, через пару недель, когда эта никотиновая зараза у вас закончится. Вот это будет радость для моей души, бальзам сердцу! Хватит трепаться! Вы можете хоть до утра дымить, а мой ослабевший организм требует восстановления, сонотерапии.
Утром мы с Володей сидели на валунах у самого обрыва и пили чай с последними галетами и разговаривали о том, о сем: что происходит в ущелье, о бестолковости планов командования, о домашних, о детях. Внизу дымился раздолбленный кишлак, а по тропе вдоль горной и бурной речушки брели усталые разведчики. Вначале прошла разведка дивизии, затем наша разведка и в замыкании Пыж со своими тяжело нагруженными «архаровцами». Весь его взвод – это десять человек. Солдаты медленно и осторожно двигались след в след, вплотную друг к другу.
Узкая тропа возвышалась над бурной рекой метра на три и резко обрывалась у воды. Внезапно тропа, по которой шли разведчики, казавшаяся надежной, обвалилась в нескольких местах, и в быстрый горный поток посыпались нагруженные солдаты. Четверых бойцов, цепляющихся за край выступа, успели подхватить за руки товарищи, а трое упали и закувыркались в ледяной воде. Пару раз то голова, то ноги появились среди брызг и волн и совсем исчезли. Автомат, бронежилет, каска, мешок, ленты, гранатомет навешанные на каждого и пристегнутые, сразу не сбросишь. Моментально наглотались воды, вот и ушли ко дну. Несколько солдат побежали вдоль берега еще метров сто, но никто из тонущих не вынырнул, а быстрое течение не оставило ребятам никаких шансов спастись. Оказалось, в этом месте речушка сильно подмыла песчаный берег, дорога метра на полтора зависла над рекой и не выдержала тяжести идущих. Берег мог обрушиться вчера, час назад, пять минут назад, через полчаса – не под этой группой, так под другой. Или, лучше бы под духами. Но погибнуть выпало именно разведчикам. Утонул один солдат из взвода Пыжа и два разведчика разведроты полка. Поиски по руслу вели до самого захода солнца, но эти усилия не дали никаких результатов. Командование впало в прострацию, и все подразделения оставили на своих местах. Три дня без передвижений, а затем вывезли на вертолетах в Поли-Хумри.
***
Мы шли вниз по тропе. На изгибе ручья, на мелководье в камнях лежали тела убитых мятежников. Набегающая мелкая волна шевелила их волосы и бороды, качала руки и ноги, казалось, что бородатые прилегли отдохнуть, спасаясь от изнурительного зноя. Правда, некоторые «охлаждались» лицом вниз, целиком скрывшись в воде. Вот так же и наших утонувших солдат где-нибудь выбросит на отмель или прибьет к валунам, и вряд ли кто их похоронит по-людски.
Начала работать комиссия особого отдела армии. Показания, объяснительные, докладные записки, рапорта. Не изъявлял ли кто из утонувших желания дезертировать, перейти на сторону «духов». Тела не найдены, значит, «без вести пропавшие». Закрутилась бюрократическая карусель обрастая всякими домыслами вокруг человеческой трагедии. Появились проблемы с похоронами, оповещением родных и донесением в вышестоящие штабы.
Солдаты погибли и вроде не погибли. «Без вести пропавшие» – этот ярлык, отдает душком «сталинизма» и перекликается с другим пережитком той эпохи «враг народа»
Навесят такое клеймо – словно грязью перепачкают твое имя!
***
Новая задача. И вновь горы, и опять прочесывание кишлаков, поиски складов с боеприпасами и оружием, разминирование, минирование. Два дня работы и очередная задача…
Володя успел перенес на свою карту точки десантирования с карты Лонгинова, затем быстро сложил её в боковой карман мешка – планшеты, как в кинофильмах о войне, никто не носит. Во первых – не удобно, без того все висит и болтается. Во вторых – лишний груз.
Прилетела первая группа вертолетов и в авангарде отправилась третья рота и разведвзвод. Третьей – сам бог велел идти впереди всех, как никак горнострелковая рота, любимчики Лонгинова. На каждом бойце – горная новенькая экипировка, и полный комплект офицеров обученных скалолазанию.
Внезапно налетевший порыв ветра быстро покатил полупустой рюкзак Сбитнева на край площадки, а в нем, кроме спального мешка и карты, ничего не было. Паек съели, воду выпили, а лишним запасом гранат и патронов Вовка себя отягощать не стал – всё в нагруднике. Рюкзак быстро подкатился к обрыву, чуть задержался, и новая волна воздушного потока от винтов очередного вертолета швырнула его вниз, в глубокое ущелье. Ротный захлопал глазами, громко и витиевато выругался и, швырнув панаму на землю, в гневе её растоптал. Я подошел к краю и взглянул вниз: рюкзак неторопясь, чуть зависая, летел и подпрыгивал на каменных уступах. Катился, катился, и наконец, остановился на самом дне. Спускаться за ним – бы метров на триста вниз. А затем нужно ещё и возвращаться! Присоединившийся понаблюдать Сбитнев почесал затылок и зло заорал на Сашку Фадеева:
– Сержант, ну чего думаешь? Кто мой связист и ординарец, ты или не ты? Почему не подхватил рюкзак? Теперь бегом вниз за ним! Не успеешь, улетим без тебя, – поэтому торопись! Оружие и шмотки оставь тут. Живее!
Сержант, матерясь на чем свет стоит, принялся спускаться, а подскочивший к нам Лонгинов принялся ругаться:
– Какого черта Вы туда сержанта отправили? Из-за Вас я должен десантирование задерживать? На кой х@рен этот пустой мешок сдался, Сбитнев?
– Мешок, может, и не нужен, но там секретная карта лежит в боковом кармане, на ней и кодировка и задачи обозначены! – ответил хмуро Володя.
– Товарищ старший лейтенант! Я просто поражен безалаберностью! Вы что себе позволяете? Утрата секретного документа в ходе боевых действий! На территории противника! Как прикажете докладывать? То они «подствольник» прос@рут, то карту! – взбеленился Бронежилет.
– Чего докладывать? Чего шуметь? Полчаса – и сержант вернется, он шустрый, – заверил я начальника.
– Замполит, тебя никто не спрашивает, не вмешивайтесь. Вы хотя бы видели, куда он упал? – продолжал злобствовать Семен Николаевич.
– Почему меня не касается? Я нынче вновь за замполита батальона! – пробурчал я недовольно.
– Мы видим, и сержант видит. Сейчас он почти у цели, я сам с ним последним вертолетом вернусь! – успокоил командира Володя.
– Ну-ну, не успеете, будете с Фадеевым вдвоем пешком по горам возвращаться! – высокомерным тоном закончил разнос Лонгинов и удалился.
А мы принялись ждать возвращения Фадеева, склонясь над обрывом.
Вертолеты кружили над ущельем, выгружая одну за другой группы пехоты. Скалистая горная гряда упиралась в небо с острыми вершинами и обрывалась вниз глубокими, крутыми обрывами. Ветер не позволял приземляться винтокрылым машинам на площадку, поэтому вертушки зависали на краю полянки в двух-трех шагах от обрыва, а солдаты с высоты трех метров прыгали вниз, и отбегали в сторону подальше от работающих винтов.
Прильнул лицом к иллюминатору, я и наблюдал высадку второго взвода – следующие мы. Вот «борт» завис над узеньким плато, и солдаты по моей команде принялись десантироваться. Вертолет трясся, словно в горячке – борттехник всех торопил и выталкивал в люк. Шедший впереди сержант с воплем вывалился вниз и еле-еле удержался на краю обрыва, вцепившись растопыренными пальцами за валуны.
Летчик толкнул меня в спину, я сделал шаг вперед, но, взглянув вниз, вернул ногу обратно в вертолет – отпрянул назад, отталкивая «бортача».
– Ты куда, ко@зел долб@анный, меня толкаешь? В пропасть? Я тебе что «Карлсон» что ли? У меня что в за@днице пропеллер? – принялся я ругаться на него.
– Прыгай, солдат! – заорал вертолетчик. – Быстрее! Мы улетаем…
– Пошел ты на...! Я лейтенант, а не солдат! И посмотри, куда ты меня толкаешь!
Борттехник, держась за края люка, взглянул вниз и заматерился. Прижав к горлу ларингофон, по радиосвязи начал давать указания пилоту.
– Извини, брат, ветром чуть-чуть отнесло. Прости, что так получилось. Не обижайся и не сердись!
– Если бы ты меня еще сильнее в спину толкнул, то извинялся бы и говорил свое «прости» моему изуродованному трупу. Я же не олимпийский чемпион Валерий Санеев с загруженым мешком и оружием на четыре метра вперед прыгать!
– Мы виноваты, но и метеоусловия неважные, что поделать, сносит в сторону, да и пилот молодой, неопытный.
Летчик вновь взглянул и скомандовал:
– Ну все, уже вернулись обратно, сейчас над плато, скорее прыгай.
На всякий случай я опять осторожно выглянул площадку:
– С вами надо держать ухо востро! И смотри не загуби кого другого! – крикнул я ему оглядевшись. – Думать надо, прежде чем выталкивать!
Летчик больше не стал пихать в спину, поэтому я мягко упал на четвереньки и уполз по булыжникам в сторону, подальше от пыльного вихря, вызываемого винтами.
Осмотрелся. Бойцы обстреливали кишлак в долине, «духи» нам отвечали тем же. Все, как всегда на войне, обыденно до безобразия: кровь, огонь, смерть.
Короткий привал. Мы играли в карты, лежа в просторном укрытии: я, Сбитнев и минометчик Радионов. Хорошее «духовское» укрепление с толстыми стенами, превратилось на неделю в укромное, комфортабельное жилище – век бы в таком сидели и не уходили. Тем временем по радиосвязи творилось что-то странное. Командир дивизии уточнял у разведроты и взвода Пыжа, заходили ли разведчики в такой-то квадрат, а точнее кишлак в этом квадрате согласно кодировке на карте.
Разведка, чувствуя какой-то подвох, докладывала что-то несвязное. Комдив кипел и негодовал. Эти переговоры то прерывались, то возобновлялись. Командир разведроты капитан Ардзинба, который недавно принял должность, но дров уже наломал немало - нервничал! Ещё бы не нервничать – по его вине недавно погиб и Петя Турецкий и солдаты.
Расспросы комдива вскоре закончились и начались переговоры с разведчиками по очереди: на радиосвязь выходили то особисты, то начальник политотдела, то зам. командарма. Подполковник Ошуев полчаса расспрашивал Ардзинбу, что-то пытался уяснить для себя лично. Что там стряслось? Непонятно...
Внезапно операцию по прочесыванию прекратили, можно сказать, оборвали как песню, на полуслове, пехоту вернули с гор вертолетами к технике, и возня вокруг разведки продолжилась. Командиров частей собрали на совещание. И лишь когда из кунга Ошуева вернулся Лонгинов, ситуация прояснилось. Кто-то изнасиловал аборигенку! Совсем молоденькая девчонка, лет шестнадцати, оказалась дочкой то ли вождя, то ли старейшины, то ли представителя местной власти. Попользовал её не один, втроём. Назревал крупный скандал!
В афганских частях забурлило недовольство действиями союзников – «шурави». «Зеленые» могли выйти из-под контроля, а это грозило срывом спланированной Генштабом грандиозной операции. В широком поле выстроили всех, кто был в кишлачной зоне: разведчиков, несколько рот десантников, роту спецназа. Вдоль строя прошла женщина в парандже и указала на двоих солдат-насильников.
Черт! Один - чеченец, другой – русский, и оба из нашей полковой разведроты. С демонстрационного показа вернулся бледный и взмокший Пыж.
– Мужики, я был в предынфарктном состоянии! Девица минут десять разглядывала взвод. Ну, думаю, хана: кто-то из моих. Нет. Указала на парней Ардзинбы. Вовка, ты с Ардзинбой успел подружиться, иди, успокаивай, посочувствуй капитану.
– Что теперь с бойцами будет? – поинтересовался Володя.
– А х@рен его знает. Обоих забрали на гауптвахту в Кундуз. А самого Ардзинбу полковник Баринов минут пятнадцать колотил. Но разведчика недавно назначили – с него как с гуся вода! И молодого взводного, вместо погибшего Турецкого тоже недавно прислали. Пострадают старшина и замполит роты. Думаю, и Ардзинбу все равно позже снимут или переведут куда-нибудь.
– Неприятная история! – задумчиво произнес я, шокированный этими новостями. – Хороши интернационалисты!
– Самого Ардзинбу никто не расстреляет. Максимум – выговор! А выговор – это не трип@пер! Немного неприятно, но не смертельно! – ухмыльнулся Сбитнев.
Батальон вернулся в полевой лагерь. Время обеда. Офицеры двинулись к полевой кухне, рассказывая, друг другу анекдоты и различные байки, но на душе было по прежнему гадко.
В раскрытом десантном отделении БМП разведвзвода на сидении, лежало несколько книжек, они-то и привлекли мое внимание. Что у нас тут есть интересного? Бондарев: «Батальоны просят огня». Когда-то читал. Симонов: «Живые и мертвые» - купил в прошлом месяце всю трилогию. Плюс макулатура – обласканных партийных писателей в стиле соцреализма. Скучища. ЖЗЛ – книжка о командармах, героях гражданской войны. Ладно, свистну сборник морских повестей Конецкого – будет время, в горах почитаю.
Офицеры роты побрели на обед. За столом компания офицеров посмеивалась над незадачливым Миколой, который что-то бубнил неласковое, в наш со Сбитневым адрес.
– Микола! Ты шо тут воду на мельницу империализма льешь! Опять какие-то козни замышляешь? Какие претензии к первой роте? – сразу взял «быка за рога» Володя. – Будем продолжать вести интеллектуальные беседы, возобновим тест на тупость?
– Возобновим! Но теперь моя очередь! Это я буду пытать твоего зама! Слишком уж Никифор умничает. Так и я могу подготовить десяток вопросов и задач – образованным себя показать! – ухмыльнулся Мелещенко.
– Начинай, спрашивай, эрудит ты наш. Только уговор: все по гуманитарному профилю. С чего начнем? – согласился я.
– Кто написал «Гранатовый браслет» и «Князь Серебряный»? – хитро улыбнулся Мелещенко.
– «Гранатовый браслет» – Куприн, а «Князя Серебряного» – Толстой! Встречный вопрос на засыпку тебе, Николай, а который Толстой автор этой книги?
– Алексей Николаевич Толстой! – ухмыльнулся Мелещенко.
– Ошибся! Алексей Константинович! – поправил я экзаменатора.
– Стыдно такому умнику отчество выдающегося советского писателя не знать! – язвительно начал Мелещенко, но я его тут же оборвал.
– Николаша! Что б ты был в курсе: Алексей Константинович и Алексей Николаевич – это разные писатели и жили в разные времена. Известный русский писатель Алексей Константинович и есть автор «Князя Серебряного», он и соавтор «Козьмы Пруткова». «Козьма Прутков» – это как раз про тебя и для тебя – изучай!
Вовка Сбитнев покатывался со смеху, Лука и Афоня откровенно издевательски громко ржали.
– Ладно, Колян! С литературой ты не в ладах, я тебе гарантирую дальнейший разгром. Давай к истории! – остановил я Мелещенко.
– Ну, к истории так к истории. Перечисли, кто командовал фронтами Красной Армии в гражданскую войну?
– Это легкий вопрос! Каменев, Вацетис, Тухачевский, Егоров, Сытин, Славен, Гиттис. М-м-м..., кто еще? Шорин, Смилга, Антонов-Овсеенко. М-м... Может, кого и забыл двух-трех, но вроде бы все. А фронта: Западный, Северный, Южный, Юго-Западный, Украинский, Восточный, Туркестанский, Кавказский. О, еще и Урало-Оренбургский!
– Я даже догадываюсь, откуда ты узнал про про гражданскую войну! – хмыкнул Пыж. – У меня в десанте лежит брошюрка, я её у Ростовцева перед рейдом в ленкомнате слямзил, чтобы с бойцами политзанятия проводить. А сегодня наблюдал, что ты, Микола, её листал перед тем как на обед пойти. Ростовцев с ней, видно, тоже знаком…
Сидевшие за столом офицеры громко засмеялись. Николай обозвал нас нехорошими словами, и что-то бурча себе под нос, удалился.
– Вот и поговорили на умные темы! – ухмыльнулся Ветишин. – Закончилось тестирование Николашки. Больше претензий на интеллектуальность он предъявлять не будет. Раз сельпо, значит сельпо…
Николай Прокудин. Редактировал BV.
Все главы романа читайте здесь.
Рекомендуем почитать и посмотреть:
======================================================Желающие приобрести роман обращаться n-s.prokudin@yandex.ru =====================================================
Друзья! Если публикация понравилась, поставьте лайк, напишите комментарий, отправьте другу ссылку. Спасибо за внимание. Подписывайтесь на канал. С нами весело и интересно! ======================================================