В начале девяностых я оказался на военных сборах — лейтенантские погоны казались мне тогда чем-то временным, чуть ли не театральным реквизитом, но носил их честно, с прямой спиной. Казарма дышала сыростью, пахла портянками и чем-то неуловимо тревожным. Я жил в одной секции с солдатами-срочниками: кто-то вечно чистил сапоги, кто-то мастерил из проволоки фигурки, кто-то спал, уткнувшись лицом в подушку.
Вечерами, когда дневной шум стихал, находились свои ритуалы. Однажды я сел за шахматную доску с парнем по имени Саша — приземистый, с быстрыми глазами, он, кажется, был единственным, кто искренне радовался этим партиям. Мы играли молча, иногда переглядывались, иногда он тихо подшучивал над моими промахами.
Ход белых, мат в 3 хода.
Вдруг в казарму ввалился “дедушка” — дембель с наглой походкой и взглядом, который привык требовать подчинения одним лишь присутствием. Не говоря ни слова, он подошёл к нашему столику и, не замедляя шага, отвесил Сане звонкого леща по затылку.
— Ты чё тут, а? — процедил он, не глядя на меня и ткнув пальцем в Сашу. — Я спросил: почему ты тут, а не там, где надо?
Я молчал, наблюдая, как Саня вжимается в плечи. На секунду мне показалось, что я невидимка — их жизнь, их страхи и иерархии существовали отдельно от меня, я был лишь случайным свидетелем, человеком “из системы”, но не “из их круга”.
— Здесь я, потому что разрешили, — пробормотал Саня.
Я вдруг почувствовал странную смесь гнева и неловкости. Встал, посмотрел “дедушке” прямо в глаза:
— Здесь принято разговаривать вежливо. И если хочешь что-то сказать — сначала обращайся нормально, а потом требуй.
Он смотрел на меня с минуту, потом усмехнулся, бросил что-то себе под нос и вышел из казармы.
Я сел обратно, доска осталась не тронутой. В ту минуту мне казалось, что всё кончено: я был прав, а он ушёл.
Только позже, когда ночь уже легла на казарму, меня кольнуло нехорошее предчувствие. “Дедушка” не посмеет тронуть меня — у меня погоны, я для него чужой. Но Саня… Саня останется здесь, среди своих. И я, сам того не желая, поставил его под удар, бросил в немой конфликт, который разыграется уже без меня.
В ту ночь я долго не мог уснуть, глядя в потолок и думая о том, как легко быть смелым, когда тебе ничего не грозит, и как трудно — когда твоя смелость может обернуться чужой бедой.