МИЛЕНЬКИЙ ТЫ МОЙ. (7 ЧАСТЬ).
Ольга полюбила этот домик и его хозяйку Васильевну. До середины октября она помогала старушке копать картошку, подвязывать кусты смородины и малины на зиму, квасить капусту, закатывать огурчики и помидоры в банки, варить варенье из поздних ягод, сушить шиповник, таскала из магазинчика сахар, муку, уксус, соль, всё что нужно для запасов на длинную зиму. Раз в неделю Васильевна топила баньку. Банька была отстроена в стародавние времена, несколько завалилась на бок, но ещё держала жар. В субботу с позаранку Васильевна вытаскивала длинный, толстый шланг, тянула к колонке. Там она приматывала один конец к соплу колонки проволокой и накидывала верёвочную петлю на рычаг, чтоб не держать самой. Другой конец уже лежал в котле, прижатый крышкой. Задача Оли было кричать Васильевне "стоп", когда вода наберётся. Васильевна скидывала петлю с рычага и ждала пока Оля вытащит шланг из котла и перекинет в подставленные рядом ведра. Следом Оля кричала "можно" и старушка жала на рычаг.
Пока топилась баня Васильевна вытаскивала старую машинку "Рига", на газу уже грелись вёдра с водой. Каждый раз Васильевна говорила, мол хорошо, что им провели газ ещё до перестройки, успели при советской власти, а вот ниже, улице Подгорной повезло меньше, трубы провели, а к домам не подключили, не успели. Вот теперь люди маются. У кого деньги есть–тот подключает, а у кого нет–живут с баллонами привозными. Лишний раз не погреешь воды то.
Оля рассказывала, что сейчас стиралки современные ,и сами воду греют, и стирают, и полощут, и выжимают. Тебе только достать и повесить. Васильевна пожимала плечами–"Чего мы безрукие что ли? Я свою Ригушку ни на что не поменяю. Да она сто лет ещё прослужит. Это в панельках нехай ставят такие, а нам без надобности".
При этом всё постельное всенепременно крахмалилось, а так же тюли и скатерть. "Мне некрахмальное как не стиранное" –говорила Васильевна.
Следом бельё вывешивалось на задний двор, а при дожде в сенях. Ригушку обмывали, обтирали насухо и ставили на место. Банька к этому времени уже была готова. Васильевна и Оля собирали узелки с чистым бельём , шли мыться и париться. По началу Оля стеснялась хозяйку, но вскорости это прошло. Женщины охаживали друг друга вениками, тёрли друг другу спины и Оля ловила себя на мысли, что с мамой она ни за что бы в баню не пошла, а вот с малознакомой бабулей париться –в удовольствие. И её ни сколько не смущают старушкины пустые груди, висящие до талии, полные ножки с сосудистой сеточкой, артритные пальцы на ногах, обвислый живот.
После бани обязательно чай с вареньем. Пили неспеша, вяло переговариваясь и как только волосы высыхали, шли вздремнуть часок. Как говорила Васильевна с устатку. К вечеру как правило высыхало настиранное. Оля бралась за утюг и под вечерний сериальчик переглаживала всё. Васильевна хлопотала на кухне с ужином и всякий раз приговаривала–" Как же хорошо, Оленька, что ты у меня поселилась. Повезло мне. Я ж всякую работу делаю с радостью, а вот гладить не люблю. Сама не знаю почему. Не люблю и всё тут. Каждый раз себя уговариваю "Иди старая калоша, глажки вон, аж под потолок". Оля улыбалась слушая болтовню Васильевны. Ей всякая работа в этом домике была в радость. Она влюбилась в скрипучую дверь дома, хлопанье калитки,сирень под окошком, грядочки с овощами, яблоньку возле дома, кота Кузьму с его своенравным характером, комнатёнку в которой жила, часы–ходики на стене и конечно в хозяйку Искру Васильевну Потапову.
По воскресеньям Оля сопровождала старушку в церковь. Ольга не была крещёной и старушка уговаривала её немедленно покреститься. "Оленька, надо, надо лапочка покреститься. С Богом то жить веселее. Некрести ведь не наследуют царствия Божьего, какой бы человек хороший не был" –уговаривала она квартирантку.
Оля как то не верила в Бога или рай-ад, но согласилась креститься.
В один из дней она оделась в единственное нарядное платье, повязала на голову подаренный Васильевной платок, подхватила под руку квартирную хозяйку и они пошли в маленькую, старинную церквушку на горушке.
Обряд Оле понравился не смотря на то, что ей намочили голову и с мокрых волос натекло за шиворот. Крёстной стала Васильевна, а крестным батюшка, отец Кирилл.
Васильевна подарила Оле простенький, серебряный крестик, отец Кирилл подарил маленькую Библию. Дома Васильевна выставила клюквенную настойку и пироги с картошкой. Пить Оля отказалась, а Васильевна пригубила рюмочку за Олино здоровье. "Вот Оленька, теперь мы породнились. Можно я тебя внученькой звать буду?" –спросила она. Оля закивала.
Спустя время Оля стала звать Васильевну бабулей. Она забыла, что когда-то жила другой жизнью, играла в самодеятельном театре, слушала упрёки матери, что над ней когда-то надругался гнусь Антон и она хотела сброситься с моста. Всё уходило в прошлое, но оставило в душе Оли тайный след, который чёрной сажей окутал её душу. Если б она осмелилась поговорить с батюшкой или написать в письме Эльке, то возможно её бы отпустило, но Оля боялась, что её будут осуждать за то, что она когда-то поддалась уговорам подленькой Лариски и пошла на ту злосчастную палубу. Да и кому интересно её горе.В театр она так и не вернулась. Как только её не уговаривала худ. рук. Вера Дмитриевна. Как только она начинала поддаваться уговорам и уже подумывала, что может и в самом деле вернуться, ей снился сон, в котором она возвращалась на палубу и лицедействовала под улюлюканье пьяной толпы и в голове звучал противный голос насильника "только попробуй, скажи кому-нибудь, шею сверну".
Отныне она принадлежала тихой улочке Сосновой, Васильевне и маленькому домику с горшками герани на окошках.
Продолжение следует...