Тьма, что обвивала Эльридана, словно живая мантия, нашёптывала слова древних проклятий, её потоки вились вдоль его тела, мерцая в воздухе чёрным свечением. Его глаза стали бездушными, их отражение терялось даже в зеркалах магии. Он шёл обратно в Академию — шаг за шагом, как заклинание смерти, пробуждая дрожь в самом её камне.
Стены, покрытые защитными глифами, вспыхивали на мгновения, словно узнавая ту силу, что приближалась. Но под взглядом Лур-Моракса, древнего существа, воплощённого из хаоса и боли, даже самые сильные заклинания меркли. Зверь следовал тенью, его зрачки, как два раскалённых угля, прорезали мрак коридоров. Каждый шаг Эльридана отзывался тяжёлым эхом, будто сама реальность трещала под его ногами.
Он направился вглубь Академии, туда, где хранилось сердце её умирающей магии — зал с коконом, в котором, будто в замороженной тишине времени, дрожала жизнь Мириэль. Кокон был сложным сплетением из ментальных нитей, серебристых и мерцающих, как утренний иней на паутине, и рун, чьё свечение перекликалось с ритмом дыхания спящей.
Пространство вокруг переливалось, словно само следило за происходящим — волны света и тени текли по воздуху, изгибались, обвивали магическую структуру, словно охраняя её от любого вторжения. Но тьма Эльридана, уже не подчиняющаяся законам обычной магии, расступалась перед ним, как вода — перед кинжалом.
Он вытянул руку. Из пальцев сорвался вихрь — не просто поток, но сгусток искажённой магии, тёмной, как беззвёздная бездна, клубящейся густо, вязко, с алыми проблесками, как трещины на чём-то живом. Вихрь вился, менял форму, разрастался, будто питаясь самой враждебностью. В нём слышался шёпот, в нём звенело безумие.
Эльридан сделал резкий жест — словно взмах ножа, но в этом движении было нечто большее. Это был акт волевого вторжения в само бытие, выраженный в магии. Заклинание, насыщенное яростью, вылетело, как удар кнута, разрывая защиту кокона. Его глаза горели — не светом, а пустотой, в которой сгорела боль. Он больше не чувствовал — он действовал. Магия шла не из слов и формул, а из изломанной воли, из того, что стало Эльриданом.
И пространство не выдержало: волны магии вздрогнули, кокон завибрировал, и одна за другой руны начали гаснуть. Ментальные нити, словно поняв обречённость, вспыхнули прощальным светом и рассыпались в воздухе, как пепел крыльев. Волна тени захлестнула пол, вжалась в стены, и в этот момент всё вокруг изменилось — магия дрогнула, как плоть, в которую вонзается клинок.
Оковы треснули с резким, разлетающимся в воздухе звуком, напоминающим одновременно скрежет металла и вздох умирающей звезды. Магическая структура кокона, некогда упорядоченная и крепкая, начала разрушаться изнутри: руны гасли одна за другой, их сияние угасало, как догорающие искры, оставляя после себя следы изломанного света. Эфир вокруг завибрировал, словно потревоженный колокол, выпуская рябь искажённой энергии по полу и стенам.
Тонкая, призрачная пульсация сгустилась во всполохи, которые танцевали в воздухе, как бесплотные существа, извлечённые из глубин иных миров. Волна искажённого света, преломляясь под нестабильным углом, словно вытекла из разрушенного кокона и разлилась по полу, обволакивая всё вокруг с тягучей медлительностью, как мрак, растекающийся по стеклу.
Мириэль вздрогнула — рывок сквозь границы сна и смерти. Её тело не поднялось — его потянуло вверх, будто сотни невидимых нитей потянули каждую кость, каждый сустав, поднимая её, как куклу. Это не было возвращением — это было насильственное возвращение. Тонкие магические токи, как волоски древнего паука, держали её в воздухе, колебались, как струны, на которых кто-то пробовал наиграть мелодию забвения.
Её глаза открылись — без света, без зрачков, без отражения. Они были глубоки, как бездна между мирами. Лицо её было неподвижным, ни один мускул не выдавал мысли, воли, желания. Это было не пробуждение — это было возвращение оболочки, наполненной чужой волей.
В этот момент ветер взвился в помещении, не призванный, не естественный. Он появился, как следствие магического сотрясения пространства, закружился вихрями пыли и сгоревших заклятий, пронизанный искрами остаточной энергии. Он не гудел — он шептал, как будто сама тьма прошептала: «Она вернулась».
Её движения были синхронны с дыханием Эльридана. Он не отдавал приказы — она уже была его продолжением. Сгустки тени вокруг её рук начали принимать форму оружия — эфемерные клинки, сотканные из боли, памяти и желания подчинить. Пульсация Менлоса прошивала её ауру, как жёсткая нить, сшивающая изломанную душу. Её существование теперь было лишь отголоском воли Эльридана.
А Луминор содрогнулся. На его горизонте, где ночи всегда были светлы, в этот раз нависла серая завеса. Заклинания охраны вспыхнули и погасли. Дома затрепетали ставнями. Город — как живой организм — чувствовал разлом, и с каждым вздохом магии, пробуждённой в недрах Академии, его сердце билось всё тише.
Эльридан, теперь холодный, как лёд бездны, собрал отряд магов в Зале Совета — огромном помещении, выложенном мрамором с вкраплениями лунного кварца. Купол зала, некогда озарённый мягким светом рун, теперь был затянут чёрной пеленой — след от присутствия Лур-Моракса. Стены украшали барельефы героических сцен из прошлого Академии, но и они потускнели, как будто сами камни отвернулись от происходящего.
На центральной платформе, окружённой парящими кристаллами света, стоял Эльридан. Его плащ ниспадал, как тень на свиток судьбы, а взгляд был невыносим — холодный, как вечный лёд Северных Плато. Маги, собравшиеся у подножия, вздрагивали под его молчаливым приказом. Их мантии дрожали, словно под ветром, которого не было — только страх, уплотнённый до состояния магического давления, заполнял зал.
Некоторые из них, потеряв волю, уже не были собой. Их лица опустели, движения стали рваными и подчинёнными — марионетки, лишённые свободы. Тонкие нити тьмы, едва видимые в воздухе, тянулись от их тел к пальцам Эльридана, как символ его абсолютной власти.
Он поднял руку — жест был нетороплив, но в нём ощущалась сила приговора. Пространство словно сжалось, и голос Эльридана, глухой и хриплый, разнёсся по залу, будто говорил не человек, а сам камень под их ногами:
— Мы найдём Дариуса. Его отречение от Менлоса — это не просто измена. Это трещина в опоре мироздания. Он должен исчезнуть. Не только из мира — из самой памяти. Чтобы его имя стало пылью, а след — тенью, забытой ещё до того, как кто-то решит вспомнить.
Он повернулся к ближайшему магу, глядя тому в глаза, как будто вытягивал силу воли из самой души:
— Кто колеблется — уйдите. Кто останется — пусть знает: мы станем краем клинка. И болью.
Маги переглянулись. Некоторые отвели взгляд. Но один за другим они произносили клятвы:
— Клянусь.
— Клянусь...
— Мы с тобой, господин.
Голоса звучали по-разному: одни — ровные и спокойные, другие — срывались. Но страх чувствовался в каждом. Взгляды метались, пальцы дрожали. Один из магов, высокий юноша с иссечённой мантией, прижал кулак к груди:
— Если мы падём, пусть тьма примет нас. Но мы падём с твоим именем на устах.
В зале повисла пауза. Эльридан не ответил, только слегка наклонил голову. Он не нуждался в благодарности. Только в действии.
А в сердцах магов, за каждой фразой «клянусь», стояло невысказанное: «Если выживу... если хватит духа... если страх не переломит волю...»
Селестин и Кираэль, стоявшие в дальнем секторе под колоннами из чёрного обсидиана, не склонили голов. Их ауры, ещё дышавшие упрямым светом Менлоса, вспыхнули резко — не вспышкой, но всполохом древнего сопротивления, как звёзды, раздирающие тьму.
Они шагнули вперёд синхронно, словно один дух, и подняли руки в знаке плетения. Воздух вокруг них сгустился, затрещал от напряжения. Магия пошла от них слоями: сперва — тонкая сеть предварительных потоков, сплетающихся в знак защиты, затем — пронзительный всплеск чистой энергии, вырвавшийся наружу, как раскалённый клинок.
Заклинания, сотканные ими, были как гравюры из света — яркие, узорчатые, наполненные резонансом. Потоки магии пробежали по полу зала, словно серебристые змеи, оставляя за собой след сияния. Резонирующие кристаллы в стенах откликнулись — высоко над головами вспыхнули руны, поддерживающие заклинание, и зал на миг озарился светом, будто сам Менлос открыл глаза.
Селестин произнёс формулу на языке глубин, в то время как Кираэль управлял направлением силы. Их голоса переплетались — один звонкий, как клинок, другой низкий, как раскат молнии. Магия в этот миг не просто сверкала — она пела, завывала, звенела, и в этом звуке была воля не сдаваться.
Но рычание Лур-Моракса раздалось, как удар древнего колокола, пробуждённого в недрах мира. Оно не было просто звуком — это был резонанс самой разрушительной первородной магии, чей импульс разлетелся по залу, проникая сквозь барьеры, чарующие гравюры, даже в саму ткань пространства. Волны звука изогнули эфир, и вибрация пошла по воздуху, как круги по застывшему озеру.
Магические потоки, плетённые Селестином и Кираэлем, затрепетали, исказились, словно их струны перерезали чем-то невидимым, но безжалостным. В одно мгновение защитный узор рассыпался — линии света разлетелись всполохами, и там, где была структура, осталась пыль и озарённый пепел. Селестин и Кираэль были отброшены назад, не телами — магией, которая уже не защищала, а разрывала их от собственной перегрузки.
Они проскользнули по мрамору, оставляя за собой дымящиеся следы, будто воздух сам горел от столкновения аур. Их руки разжались, а мантии, напитанные остатками магии, вспыхнули изнутри, быстро погаснув. Над ними повисла звенящая тишина — не просто отсутствие звука, а застывшее мгновение, когда само время, казалось, затаило дыхание, осознавая силу, что явилась в зал. Это было не поражение — это было подавление. И отвага, что звучала в их заклинаниях, растворилась в пыли, затоптанная тенью, которая не имела формы, но имела волю.
Мелодиус, укрывшись в своём кабинете — помещении, тесно прижатом к южной башне Академии, где потолок терялся в тени готических арок, — сидел за тяжёлым столом из красного дерева, изрезанным веками магических вычислений и ожогами зелёного пламени. Окна были задрапированы тёмно-синим бархатом, приглушающим свет, лишь тонкая щель пропускала бледное сияние утра, размытое пеленой пыли и магического напряжения.
В руке Мелодиуса пульсировал ключ — артефакт, будто живой. Его холодное сияние переливалось, как дыхание звезды, пульсируя неравномерно, словно в ответ на внутренние колебания самого мага. Он сжимал его, и в голове рождались мысли — не образы, а глухие всполохи опасения, как молнии под кожей. Он не думал словами, мысли приходили всплесками: «слишком рано…» — «а если не он?» — «библиотека молчит…» — и исчезали, оставляя осадок.
Он знал — время ритуала близко. Оно не просто приближалось — оно тяжело, как капли воды в наклонённом сосуде, готовилось пролиться. Библиотека, древняя и живая, уже чувствовала пульсацию ключа, откликалась лёгкой дрожью магических узоров в стенах Академии. Но кого она укажет? И сможет ли новый маг выдержать то, что грядёт?
Он поднялся, медленно, с усилием, будто воздух стал вязким. Прошёл к нише в стене, где скрывался тайник, защищённый плетением из девяти языков: древняя арканика, язык Песков, отражённый язык воздуха… Он наизусть знал их всех, и каждый шёпот сопровождал движение руки. Заклинания, исходящие от него, не звучали — они текли по воздуху, как масло по стеклу, оставляя за собой запах горькой пыли и серы.
Он укреплял тайник, вкладывая в каждую формулу осторожность. Его мысли в этот момент не были линейными — одна порождала три, три — семь, и так далее, пока всё не сплеталось в спираль сомнений и расчёта. Но в центре всегда оставалась одна мысль: не ошибиться. Одно неверное слово, одно движение, и всё, что они берегли, падёт, как башня из стекла.
Свитки для ритуала лежали на отдельной подставке — каждый в обёртке из драконьей кожи, с печатями из обсидиана. Он проводил над ними ладонью, чувствуя дрожь магии, как будто сами тексты ещё не решили, открываться ли ему. И в этом дрожании — в тончайших колебаниях воздуха, запахах пыльной мудрости, ритме мерцающего света от лампы с огненным кварцем — он ощущал дыхание надвигающейся бури.
Его лицо было спокойно, но внутри — безмолвная паника. Как шорох в библиотеке ночью, она не имела формы, но цеплялась за нервы. Он знал: Академия держится на грани. Любая ошибка — и равновесие падёт. Он должен был быть тихим, быть тенью, быть мыслью — и ждать, когда библиотека заговорит.
Селестин и Кираэль, измотанные и израненные, но несломленные в духе, скрылись в одном из самых древних подземных залов Академии — Зале Затихающей Искры. Там, среди холодных арок, заросших мхом и обвешанных паутиной времени, их магия тлела, как упрямое пламя среди пепла забвения.
Воздух в зале был густым, наполненным запахом старого камня, запечатанных чар и тонкой пылевой завесы, в которой клубились остатки древних заклинаний. Стены источали едва уловимое сияние от рун, когда-то вырезанных магами-предками. Потолок терялся в темноте, и лишь временами с высоты капала вода, нарушая вязкую тишину.
Селестин сидела на полу, уставившись в трещину между плитами, её руки были сложены в плетение защитного круга, но внимание блуждало. Мысли текли медленно, как кровь из раны. Каждая возникала с усилием: «Если Кираэль падёт, останусь ли я собой?» — «Сколько магии осталось в этом камне?» — «Может ли свет выжить под землёй?» Эти мысли путались, наслаивались, пересекались, а затем растворялись, оставляя тревожный гул в голове.
Кираэль, стоявший у резного пьедестала, где прежде хранили артефакты древних мастеров, читал заклинание восстановления. Его голос был хриплым, и каждое слово отзывалось в зале пульсацией рун на стенах. Он чертил в воздухе сложный узор из света и жара, смешивая ветви магии Гармонии и Защиты. Нити магии, исходившие от его ладоней, были тонкими, как жилки на листе, и дрожали при каждом вдохе.
Они клялись друг другу продолжать борьбу. Их клятвы не были громкими — они звучали, как дыхание перед смертью, но в этих шёпотах горел огонь. Каждый звук был магическим актом — связью, не дающей забыть цель.
Но за пределами зала, в стенах и тенях, витала тьма. Сама структура Академии словно слушала — сквозь камень, сквозь дерево, сквозь воздух. Лур-Моракс, казалось, чувствовал их каждое движение. Тени в углах зала сгущались, замирали и расплывались, как будто следили.
Их поражение стало не концом, а поворотом. Оно зажгло страх в сердцах других магов — страх, который гнездился в голосах, в молчании, во взглядах. Академия уже не была целой. Её основа трещала, как ледяная кора под ногами, и каждый шаг по этим коридорам отзывался шёпотом предательства, пока некогда величественное место дышало только холодом и сомнением.
Луминор увядал под гнётом слухов, что расползались, как предгрозовой туман — липкий, вязкий, несущий в себе больше страха, чем смысла. Они пронизывали город, проникая в щели между ставнями, в дыхание старых улочек, в треск дров в очагах. Воздух стал тяжёлым, как перед бурей, насыщенным ожиданием, тревогой и чем-то древним, неуловимым. Казалось, сам город затаил дыхание.
Падение Мириэль, некогда ослепительной, как рассвет, теперь звучало в каждом шёпоте, в каждом взгляде. А тень Эльридана — тень, ставшая сущностью — растягивалась по небу, как прореха в ткани дня. Она будто стирала солнечные лучи, и даже в полдень свет был тусклым, безжизненным. Лучи скользили по крышам, не оставляя тепла, а в узких переулках копилась полумгла.
Факелы, некогда пылавшие у дверей домов, теперь тускнели и тухли, как будто сами отказывались бороться. Улицы пустели, их тишину нарушал лишь скрип закрывающихся ставен и шорох поспешных шагов. Звук в городе стал хрупким, словно его можно было разбить неосторожным словом. Даже ветер, проходя по плитам мостовой, казался испуганным.
Торговцы, некогда приветливые, спешно убирали товар, не глядя в глаза покупателям. Витрины пустели. Мелкие колокольчики на дверях лавок, когда-то весело звенящие, теперь дрожали от любого движения, как от предвестия беды.
Дети перестали играть во дворах. Их лица — бледные, серьёзные, слишком взрослые для своего возраста. Они прятались за занавесями, сжимая амулеты, и тихо перешёптывались о Падших, чьи шаги будто слышались в ночной тишине. Казалось, каждый звук — эхо их приближения.
Луминор стонал. Не здания, не улицы — сам город, в своей магической плоти, дышал неровно, будто от тяжёлого ранения. Магические потоки, раньше струившиеся по каналам под землёй, теперь искрились перебоями, как кровь в обескровленном теле. Свет Менлоса, хрупкий и золотой, отступал, уступая место не просто темноте, но пустоте — холодной, равнодушной, вечной.
Мелодиус стоял у окна, будто врос в камень башни, и взгляд его медленно скользил по улицам Луминора, где смерть поселилась не в телах, а в надежде. Воздух за стеклом дрожал от напряжения, лёгкая дымка висела над городом, как саван, отражая бледный свет луны. Где-то вдалеке хрипел ветер, царапая крышу башни, и это напоминало стон, слишком человеческий, чтобы быть просто звуком природы.
В его руке пульсировал ключ — древний артефакт, в котором сосредоточилась воля библиотеки. Пульсация была неравномерной, будто это действительно билось сердце. И с каждым толчком в ладони Мелодиуса рождалась новая мысль. Не завершённая, не оформленная — всего лишь ощущение, как всплеск магии в ночи: «Он ли?..» — «А если нет?..» — «Поздно?..» — «Или ещё есть шанс?..» Мысли не вытекали одна из другой — они рождались, сталкивались, обжигали и угасали, как искры над жертвенником.
Библиотека молчала. Она не была холодной — она была равнодушной. Её дыхание ощущалось в вибрации стен, в еле заметной ряби воздуха, в зыбком тумане над ковром заклинаний. Древнее дыхание, как ветер до рассвета, когда всё замирает, но уже нельзя вернуться. Она не подсказывала — она испытывала.
Мелодиус знал, что время ритуала близко. Оно сжималось в кольцо, в центр, и ключ пульсировал, подгоняя. Внутри его всё гудело: не страх, не решимость — а нечто срединное, как ток в магической жиле. Он чувствовал, как магия начинает откликаться — тонкие вибрации, вспышки жара в пальцах, тень света на свитках.
Он протянул руку к ним, и она задрожала. Не от слабости — от перегруза. От того, что каждый выбор теперь — на весах, и чаша уже склоняется. И в тот самый миг, когда кончиками пальцев он коснулся первого свитка, он понял: буря, которую он пытался удержать внутри, уже начала подниматься. Не вне. В нём самом. А это значит — осталось мало времени.