Семик. – «Заложные» покойники. – Похороны. – Обряды с берёзой. – Кумление.
Зелёные Святки или Русальная неделя (такое название употребляется ещё в Киевской летописи 1187 г.) это не просто праздник, а праздник любимый народом, целый праздничный комплекс весеннее - летнего календарного периода, иногда также называемый Семиком по главному дню недели. Слово «святки» происходит от праславянских слов « svętъ», «svętъjь» и означает светлые, праздничные дни, множественное число указывает, что праздник продолжается не один день. Распространён он был у восточных славян повсеместно и имел явное языческое содержание, несмотря на привязанность к христианской Троице. Зелёными Святками называлась неделя, предшествующая празднику Троицы, которая в свою очередь была 50-м днём после Пасхи, но иногда и неделя после Троицы. Названий у праздника, как и у многих других, было несколько. У В. И. Даля мы встречаем следующее определение: «Неделя семицкая, седьмая по пасхе, русальная, зеленая, клечальная, зеленые святки, задушные поминки, кукушки, завивание венков и пр.». «Основной праздник, посвящённый культу растений, – так называемая русальная неделя или «зелёные святки», предшествующая церковной Троице. Четверг на этой неделе назывался «Семик» – седьмой четверг после Пасхи. Празднование это имеет двоякую форму: по домам разносили и расставляли ветки берёз. Кроме того, в лесу выбиралась одна берёзка, которую украшали и торжественно вносили в деревню. Этот праздник считался одним из самых больших праздников в году»,[1] отмечал В.Я. Пропп.
Зелёная неделя знаменует окончание весны и начало лета. «Сёмицкая неделя бывает на седьмой неделе после Пасхи и получила такое народное название от Семика. Эта неделя в старину известна была под именем Русальной. Малоруссы называют ее зелёною, клечальною, а последние три дня зелёными святками. Около Стародуба (прим. бывший центр Стародубского полка Запорожского Войска (Гетманщины), ныне город в Брянской области России)) её величают Греною, где и семицкие песни называются Гренухами. Дни семицкой недели наш народ называет особенными именами: вторник: задушными поминками, четверг: семиком, субботу: клечальным днём, семицкие ночи называются: воробьиными. Литовцы и поляки называют нашу Семицкую неделю зеленою неделею, чехи и словаки - Русальною, карпато - руссы - Русалье.»,[2] И.П. Сахаров. Профессор И.М. Снегирёв отмечал, что «в сорокадневном периоде весенних праздников особенно замечателен Семик, любимый народный, или лучше сказать, девичий праздник, по содержанию своему сходный со Святками».[3] По всем признакам, праздник Сёмик был древней Купалы, но с течением времени обрядность всё больше перемещалась на христианскую Троицу.
На лубочных картинках XIX века Семик изображался вместе с Масленицей, что говорит о важности данного праздника, да и по разнообразию обрядов его можно сопоставить с Масленицей. Следует отметить, что у русских Троица и предшествующий ему в четверг Семик являлся самым важным летним праздником вплоть до XX века и даже сейчас в деревнях в эти дни идут на кладбище и поминают покойников, на чём мы остановимся чуть ниже. У белорусов и украинцев этот праздник отмечался не так широко и основным летним праздником считался Иван Купала.
Обрядность Зелёных Святок включала три основных элемента, некоторые из которых тесно переплетались между собой. Это обряды поминовения покойников, в том числе «заложных» (прим. умерших неестественной или преждевременной смертью), поверья про русалок (отсюда название Русальная неделя) и действия, с ними связанные, обряды «кумления» и тесно связанные с кумлением обряды с берёзой. Остановимся подробнее на каждом из них и отдельно рассмотрим похороны «Костромы». Русалкам будет посвящена отдельная глава.
Поминовение покойников, в том числе «заложных».
Представляется, что термин «заложные покойники» ввёл в обиход, во всяком случае, в научно - литературный, крупный российский и советский этнограф Д.К. Зеленин (1878 – 1954 г.г.) в своей книге «Очерки русской мифологии». «Многие народы земного шара, в том числе и русский народ, строго различают в своих поверьях два разряда умерших людей. К первому разряду относятся т. н. родители, т. е. умершие от старости предки; это покойники почитаемые и уважаемые, много раз в году «поминаемые». Они пребывают где-то далеко. На место своего прежнего жительства, к родному очагу и к своим потомкам, они являются редко, и то только по особому приглашению, во время поминальных дней. Совсем иное представляет собою второй разряд покойников, т. н. мертвяки или заложные. Это –люди, умершие прежде срока своей естественной смерти, скончавшиеся, часто в молодости, скоропостижною несчастною или насильственною смертью. К ним же относятся и «наложившие на себя руки» самоубийцы – удавленники, утопившиеся и т. п., равно как и опойцы, т. е. лица, умершие от излишнего употребления вина, каких весьма много было на Руси; а также лица, проклятые своими родителями, равно как и пропавшие без вести (о них обычно в народе думают, что они похищены нечистою силою). Наконец, сюда же относятся и все умершие колдуны, ведьмы, упыри и т. п., т. е. все люди, близко знавшиеся с нечистой силой и пользовавшиеся услугами этой нечистой силы. По народному воззрению, смерть колдунов никогда не бывает естественною, а потому, хотя бы колдун, упырь или ведьма умерли и в глубокой старости, но они относятся по своей смерти не к родителям, а к мертвякам или заложным».[4]
Возможно, что слово заложные существовало в народе и раньше и связано со способом захоронения, но употреблялось оно явно не везде, русский народ в силу суеверности избегал, как то конкретно называть «опасных» покойников. Заложные покойники хоронились на перекрёстках дорог, либо на границах полей, с их похоронами были связаны так называемые «убогие дома», первое упоминание о которых имеется в Новгородской летописи 1215 года (во время мора «поставиша скудельницу, и наметаша полну), обратимся вновь к работе Д.К. Зеленина: «В старое... время у нас особенным образом погребали людей, умиравших несчастными и внезапными смертями, - удавленников, утопленников, замерзших, вообще самоубийц и умиравших одночасно на дорогах и на полях. Их не отпевали и не клали на кладбищах при церквах, а неотпетых отвозили на так называемые убогие дома, иначе божедомы или божедомки и скудельницы, которые находились вне городов, на вспольях. Эти убогие дома были не что иное, как большие и глубокие ямы, иногда имевшие над собою «молитвенные храмы», попросту сараи, иногда же, кажется, нет. В эти ямы клали и бросали тела и оставляли их не засыпанными до 7-го четверга по Пасхе, или до Семика».[5] Вот такие - то убогие дома и засыпались, закладывались на Семик досками, кольями, ветками, камнями, в отличие от зарытых в землю покойников, то есть похороненных. Причём церковь постоянно боролась с «убогими домами», по христианским поверьям любого покойника надо закапывать в землю, но обряд благополучно дожил до XX века. Вот этих - то покойников поминают испокон веку на Руси только в Семик. На Русальной неделе «крестьяне поминают утопленников и удавленников вместе, следующим образом: родственники сею насильственною смертию умершего, за упокой души, разбивают красное яйцо на его могиле; при чем призывают русалку и часть блинов, принесенных для поминовения, оставляют ей в жертву [Броневский 1828, с. 371]».[6]
Основным признаком поминовения заложных покойников было веселье. По всем признакам это пережиток Тризны, древнего языческого погребального обряда у восточных славян, которая состояла из песен, плясок, пиршества и военных состязаний в честь покойного перед его сожжением. Д.К. Зеленин приводит сведения из Вятки, что ранее при поминках заложных покойников свистели, в том числе в глиняные свистульки и устраивали кулачные бои, это явный пережиток тризны. Если усопшие предки, которые по поверьям просыпаются в Великий четверг (последний четверг перед Пасхой), помогают своим потомкам, то заложные только вредят и надо побыстрее от них избавиться. «Заложные покойники были лишены в свое время похоронных почестей; лучшее средство умиротворить их и побудить уйти подальше от живых людей, это - справить на их могиле, хотя бы и запоздавшую, похоронную тризну… Что касается свиста на могилах заложных, то в нем мы видим отпугиванье нечистой силы, в полном распоряжении коей находятся заложные. Что шум и свист пугают нечистую силу - это поверье общераспространенное; на нем основана, между прочим, примета, что в лесу свистеть опасно: обидится леший».[7] С заложными покойниками связано множество поверий. Например, чтобы покойник не встал, в могилу, а иногда и в самого покойника вбивался осиновый кол. Самоубийцу хоронили, обязательно перенеся через перекрёсток, считалось, что если он захочет вернуться, то дойдёт до перекрёстка и заблудится. По умершему нельзя было сильно плакать, так как он потом мог настойчиво посещать человека, который по нему горевал. Существовало стойкое поверье, что опойцу нельзя хоронить на кладбище, потому что от этого может быть засуха. Такие могилы даже в конце IXX века обильно поливались водою, либо даже разрывались, а останки бросались в реку, озеро либо в специально выкопанную яму с водой.
В число «заложных покойников» попадали и люди, которые при жизни не получили супружеской пары. Для того чтобы предотвратить это, прямо во время похорон проводился обряд «свадьбы», то есть производились свадебные действия, покойный облачался в свадебный наряд, украшалось свадебное деревце, приглашались гости и пелись свадебные песни. Особенно это касалось умерших молодых девушек, в Белоруссии на них надевалось белое платье, на голову венок или свадебная фата. Данный обряд известен всем славянским народам, в русском языке он назывался «унылая свадебка», а например, в сербском языке в названии была заложена суть действия – мртва свадба.
Похороны даже в наши дни остались в основном языческим обрядом. С приходом христианства сжигать покойников постепенно прекратили, церковь требовала предавать их земле, хотя у вятичей и в XII века сохранялся курганный обряд погребения. «Послѣ введенія на Руси христіанства, представителямъ церкви пришлось вести продолжительную борьбу противъ языческихъ погребальныхъ обычаевъ, каковы: тризна, поминальная трапеза и жели, плачъ по умершихъ»[8], отмечает филолог - славист Н.М. Гальковский. Борьбу эту церковь успешно проиграла, несмотря на прошедшие с тех пор века, обряд похорон, исключая тризну и отпевание в церкви, сохранил все черты дохристианских культов, хотя люди уже не осознают смысла своих действий. Покойника выносят вперёд ногами (чтобы он не вернулся), с этой же целью стучат гробом о порог, а после выноса гроба моют пол по направлению к двери, занавешивают зеркала (чтобы покойник не удвоился), за покойником бросают ветки ели (заметают путь домой), присутствует также трапеза с кутьей и плачи. Ель активно использовалась (и используется) для изготовления домовин (гробов), так как считалось, что ель не позволяет покойнику ходить после смерти. В зимние Святки колядующие говорили скупому хозяину: «А не подашь (колядникам угощение) – еловый гроб тебе, осиновую крышку». Само слово «домовина» основано на оппозиции жизни (дом) и смерти (вечный дом). Отбросив современные бездоказательные фантазии, например, что «ель – это дерево Велеса», следует признать, что ель играла особую роль в верованиях славян и в похоронной обрядности. Ель запрещалось сажать у дома, считалось, что тогда в доме не будут рождаться мальчики, «ель мальчиков выживает». Причём данное поверье строго соблюдалось в русской деревне и в конце XX века, во всех окрестных деревнях елей у домов не было (Ярославская и Костромская область). Возможно, это связано с тем, что ель считалась женским деревом, поскольку у неё нет плодов, и поверьями, что в еловых ветках живёт нечистый дух. Считалось, что в ёлке сидит чёрт (нечистая сила), поэтому в грозу находиться под елью нельзя, причём это поверье также успешно сохранялось в деревнях ещё в конце XX века.
Обряды с берёзой, кумление.
Берёза считается одним из символов России, её воспевали Сергей Есенин и другие поэты. Николай Рубцов посвятил берёзе проникновенные строки:
Я люблю, когда шумят березы, Когда листья падают
с берез. Слушаю, и набегают слезы
На глаза, отвыкшие от слез.
Все очнется в памяти невольно. Отзовется в сердце и крови.
Станет как-то радостно и больно, Будто кто-то шепчет о любви.
Русь моя, люблю твои березы:
С ранних лет я с ними жил и рос! Потому и набегают слезы
На глаза, отвыкшие от слез...
Берёза занимает важное место в культуре многих народов и играет важную роль в народных верованиях. Берёза почитается у угро – финских народов и скандинавов, а восемнадцатая руна древнегерманского алфавита, руна роста и плодородия, так и называется – «беркана», что и означает «берёза». Дошедшие до нас Новгородские грамоты написаны на бересте, берёза используется для медицинских целей, а полученный из бересты дёготь для смазки колёс, сбруи и защиты кожаных изделий. Знаменитая мазь Вишневского, основное лекарство в Советской Армии, созданная русским хирургом А.В. Вишневским (1874 – 1948 г.г.) в 1927 году, сделана на основе дёгтя.
Ветки берёзы использовались для украшения домов на Семик и Троицу повсеместно, это являлось выражением культа растительности. На Украине неделя называлась клечальной или зелёной от слова «клечанне» или «клечання», что означает «зелень». У белорусов берёзки, устанавливаемые возле домов на Семуху (Семик) и Троицу, назывались май, часто они сохранялись до Купалы и сжигались на купальском костре. Основой обрядовых действий с берёзой на Русальной неделе было её завивание (заламывание) и заплетание венков, обряд изначально происходил в Семик, с течением времени этот день праздновался всё меньше, и завивание стало происходить в Троицу или следующий за ней Духов день. Мужчинам строго настрого запрещалось присутствовать при завивании берёз, хотя с течением времени этот запрет был забыт, но это уже относится к середине XX века. «Завивали венки по – разному; скручивали ветки вроде венка, заплетали косички, перевязывая иногда ветки лентами; пригибали ветки к земле и приплетали к траве и т.п., иногда заламывали макушку берёзы. Каждая девушка завивала берёзку на себя, а во многих местах и на всех родных. На Троицу приходили развивать ветки и смотрели, сохранились они или развились. Считалось, что если венок завял, то девушка или тот из её семьи, на кого она завила, умрёт; в некоторых местах это означало, что она выйдет замуж».[9] Часто берёзки завивались недалеко от полей, что позволяет предположить, что данное действие было одним из приёмов, направленных на плодородие, на передачу вегетативной силы берёзы хлебам, с этой же целью переплетали берёзы с травой. Неспроста в смоленской семицкой песне звучат следующие слова:
«Пойдём девочки,
Во луга – лужочки,
Завивать веночки,
Мы завьём веночки
На годы добрые,
На жито густое,
На ячмень колосистый,
На ямень ресистый,
На гречиху черную,
На капусту белую».[10]
Когда ходили развивать венки, девушки гадали о своей судьбе и судьбе своих близких. Вот что об этом пишет этнограф и археолог А.В. Терещенко: «В следующее воскресенье гадают о долговечности родителей, сестер, братьев, мужа, детей и дорогого для сердца, потом все идут в стройном порядке развивать венки. Если чей венок не засох, тому долго жить, чей же засох, тому недолго жить. Однако еще остается надежда на испытание: снимают засохшие венки и бросают в воду. Когда плывет, верный знак долгой жизни; когда утонул - умереть непременно в этот же самый год…Цветы и травы, находимые в Троицын день, хранятся в домах как предохранительное средство от разных недугов. Перед заходом солнца, когда умолкают песни и прекращаются хороводы, поселяне пускают венки на воду, наблюдая, чей как поплывет: закружится ли, поворотится или потонет? Правильное и спокойное плавание означает успех; кружение - неблагоприятное окончание дела, а потопление - несчастное событие».[11]
Берёзку не всегда только завивали, в некоторых местах её срубали, украшали лентами и платками, ходили с ней по деревне, под ней же устраивали трапезы с яичницей. Это не что иное, как отголоски веры славян в мировое древо, его модель (вспомним катание на санях украшенного дерева на Масленицу) и обряды с деревом в день Николы. На трапезах с яичницей следует остановиться отдельно. Как известно, яйцо очень широко используется в обрядах славян, как символ жизни оно применялось повитухами при родах как элемент родовспоможения (см. главу «Бабьи Каши») и в то же время как элемент поминовения предков на Радуницу и на Русальной неделе. Обряд употребления яиц или блюд из яиц под семицкой березкой был распространён широко, для примера приведём свидетельство академика С.В. Максимова: «Близ Углича игра с разукрашенной березкой и яичницей применяется к гаданью на урожай ржи, так как березку ставят среди озимого поля, а яичницу едят не иначе, как бросая через голову часть ее и целые яйца в рожь, «чтобы она, кормилица, лучше уродилась». Затем по ржаной полосе катаются, переваливаются с боку на бок, для того, чтобы не болела во время жнитва спина и не «расхваталась» (от схватки пучков ржи на серп) рука, перевязанная для устранения возможной беды на это время в запястье ниткой. Почествовав таким способом рожь, завивают венки на себя, на родителей, на жениха или просто на знакомых, оставляя их до Троицына дня, когда ходят «ломать венки», т. е., погадавши на них, бросать в воду».[12] Здесь яйцо выступает, как пища для Матери - Земли и, по всей видимости, указывает на связь между миром мёртвых и миром растительности, вспомним веру славян в то, что умершие каким - то образом влияют на урожай и их необходимо обогревать и кормить. Вот что пишет об этом В.Я. Пропп, опираясь на наблюдения советского этнографа А.Б. Зерновой: ««В большинстве деревень в среду перед Троицей девушки отправляются выбирать - "заламывать" березки, а на другой день, в семицкий четверг, или же в субботу, с яичницей и пивом идут завивать выбранные березки. Каждая приносила с собой глазок яичницы. После того как все березки завиты, яичницы размещались вокруг одной березки, и девушки, взявшись за руки, водили хоровод под следующую песню:
Березка, березка,
Завивайся, кудрявая,
К тебе девки пришли,
К тебе красны пришли,
Пирога принесли
Со яичницею».
(Зернова, Материалы, 26 - 27)
Подношения ставились под березку, часть их крошилась не землю, часть съедалась. Эти обряды по существу совпадают с обрядами, совершавшимися на могилах, куда также приносили напитки, яйца и яичные блюда и где их оставляли или крошили на землю. Это сходство показывает, что между культом покойников и культом растений имеется генетическая и смысловая связь. Яйцо представлялось не только как символ бессмертия и воскресения, но и как средство, обеспечивающее их. Яйца употреблялись одновременно как знак воскресения из мертвых и как средство, вызывающее рост хлебов. Таким образом устанавливается связь между представлениями о воскресении и представлением, о прорастании».[13]
В конце обрядового действия берёзку «раздевали» и бросали в воду (иногда в поле). Бросание в воду здесь является, по сути, закланием на дождь, который должен обеспечить влагой всю растительность на период её роста, бросание же в поле это выражение продуцирующей магии, имеющей целью передачу силы растения земле. Торжественный вынос берёзы привлекал внимание и вызывал гнев церкви, в протоколе заседания Святейшего Синода 1741 года так осуждается обычай носить молодые березки в Духов день: «Оные бесчинники в столь великий и святой день вместо подобающего благоговения вышеупомянутые березки износя из домов своих, аки бы какую вещь честную, с немалым людства собранием провождают по подобию елинских пиршеств <...> с великой скачкою и пляскою <...> и с нелепым криком».[14]
Семик, как и Троица, считался девичьим праздником. Девочек принимали в компанию девушек после обряда «кумления», они после этого могли «невеститься», принимать участие в осенне-зимних посиделках и гаданиях на суженого. «Кумление» происходило следующим образом: в завитый на берёзе венок подвешивались крест или яйца, девушки подходили к этому венку, обменивались через него подарками и целовались. «В более общем смысле кумление состояло в обмене между кумящимися вещами, среди которых - кресты, одежда, платки, венки, кольца, бусы, яйца, лепёшки, во взаимных объятиях и поцелуях (ср. смоленское выражение кумиться на что-либо т. е. на мониста, кольца, платки и др.). На совместной трапезе, приготовленной в складчину с обязательной яичницей; в преодолении кумящимися некой пространственной границы, которую символизируют «ворота» из сплетённых веток соседних деревьев, большой «венок» типа обруча, образованный сплетенными вершинками соседних деревьев, через который приходят кумящиеся, обычный венок, завитый на дереве, через который девушки целуются, стоя по обеим сторонам от него».[15] У русских, в отличие от других славянских народов, существовал обряд раскумливания, который происходил через три – семь дней после кумления.
По поводу смысла и происхождения обряда «кумления» высказывались в разное время различные предположения, основные из которых мы рассмотрим. В народных белорусских песнях звучит мотив «кумления» с берёзой, то есть оно является выражением культа растительности.
Гукала береза девочек у лес итить:
Ходите, девочки, венки вить..
Гука́ла девочек береза венки развивать:
Ходите, девочки, венки разбирать,
Прошли святки,
Разовьем венки;
Зезюля перестала куковать,
Нашу долю сустрекать.
Д.К. Зеленин предполагал, что девушки кумятся с русалками: «венки на березках завиваются» (точнее говоря: вершинки или ветки двух соседних березок связываются) для русалок: последние качаются на этих связанных березках от Семика до Троицы. Кумовство и раскумление совершаются именно при этих венках - через них или же под ними. А так как венки русалочьи, то и кумовство естественно связывать с русалками. Скорое же «раскумление», т. е. прекращение заключенного «кумами» родства, поддается объяснению только при нашем предположении, что кумятся здесь девицы с русалками, а не между собою».[16] Делается это с целью узнать от русалки по венку, на котором она качалась, свою судьбу, задобрить русалку, а обряд «раскумления» происходит, когда заканчивается срок свободы русалок. Но данная теория не совсем вяжется с похоронами русалки, т.е. своей бывшей кумы, причём часто методом растерзания куклы, хотя Д.К. Зеленин считает, что таким образом люди заботились, чтобы русалки не остались у них дольше назначенного им срока. В. Я. Пропп, основываясь на наблюдениях А.В. Зерновой, что иногда в обряде кумления участвовали не отдельные пары, а все девушки сразу, делает следующий вывод: «По точному смыслу обряда кумовство есть создание союза женщин между собой. Дело здесь не в парах, а во взаимной солидарности женщин. Второй признак этого празднества состоит в том, что целуются между собой не просто, а сквозь живые венки берез или под березами, связанными верхушками. Символика семицкого венка нами рассмотрена выше. Он содержит и задерживает в себе растительную силу земли. Женщины, целуясь, сквозь эти венки, приобщаются к этой силе не как индивидуальные существа, а как существа женского пола…рожающая сила земли должна передаться женщинам. Можно высказать предположение, что обряд кумления подготовляет женщин к будущему материнству». [17] В.К. Соколова считает, что кумовство на Семик «скорее всего, было принятие в род, признание им полноправными членами девушек, достигших брачного возраста, своего рода инициация, показывавшая что они готовы к браку. Кумовство-посестримство скрепляло половозрастной женский союз».[18] Следует дать определение слову «инициация» (от лат. Initiatio - совершение таинства, посвящение) – это обряд, знаменующий переход человека на новую ступень развития в рамках какой либо социальной группы, создание союза. О том, что обряд кумления действительно связан с будущим материнством и инициацией, говорят и слова народных пожеланий девушкам, приведённые С.В. Максимовым в «Нечистой силе…»: «Девушек-подростков приветствовали обыкновенно так: «Еще тебе подрасти, да побольше расцвести», а девице заневестившейся говорят: «до налетья косу тебе расплесть надвое, чтобы свахи и сваты не выходили из хаты, чтобы не сидеть тебе по подлавочь».[19] «До налетья» обозначает «до следующего лета», то есть через год. «Косу расплесть надвое» это пожелание выйти замуж, так как у славян незамужняя девушка заплетала одну косу, а вышедшая замуж две. «Подлавочь», буквально под лавкой, обозначает здесь «не сидеть в девках».
[1] В.Я. Пропп Русские аграрные праздники. СПб., «Азбука», 1995, По изданию ЛГУ, 1963, с. 69.
[2] И.П.Сахаров Сказания русского народа. СПб., Издание А. С. Суворина, 1885, ч.2, стр. 15-16.
[3] И.М. Снегирёв Русские простонародные праздники и суеверные обряды. ч. 3, Москва, В университетской типографии, 1838, стр. 99.
[4] Д.К. Зеленин Очерки русской мифологии. М., «Индрик», 1995, стр. 39-40 (по изданию Петроград, 1916г.).
[5] Д.К. Зеленин Очерки русской мифологии. М., «Индрик», 1995, стр. 95 (по изданию Петроград, 1916г.).
[6] Д.К. Зеленин Очерки русской мифологии. М., «Индрик», 1995, стр. 133 (по изданию Петроград, 1916г.).
[7] Д.К. Зеленин Очерки русской мифологии. М., «Индрик», 1995, стр. 140 (по изданию Петроград, 1916г.).
[8] Н.М. Гальковский Борьба христианства с остатками язычества в древней Руси. Харьков, 1916, т. 1, стр.191.
[9] В.К. Соколова «Весенне-летние календарные обряды русских, украинцев и белорусов, XIX - нач. XX в.». Москва, Наука, 1979, стр. 192.
[10] П.В.Шейн Материалы для изучения быта и языка русского населения Северо - Западного края. СПб., Типография Императорской Академии Наук, 1902, ч.1, т., №178.
[11] А.В.Терещенко Быт Русского народа. Москва. Русская книга, 1999, по изданию 1847 г., ч.6.
[12] С.В.Максимов. Нечистая, неведомая и крестная сила. СПб., ТОО «Полисет», 1994. Стр. 381. Впервые опубликовано Товарищество Р. Голике и А. Вильборг. СПб., 1903.
[13] .Я. Пропп. «Русские аграрные праздники». СПб., «Азбука», 1995. По изданию ЛГУ, 1963, с.106-107.
[14] О народных забавах в Москве, в других городах и местах в Духов день. «Живая старина», 1890, Вып.1, с.34.
[15] Славянские древности. Этнолингвистический словарь под ред. Н.И.Толстого. Т. 3. М., 1999, стр. 42.
[16] Д.К. Зеленин. Очерки русской мифологии. М., «Индрик», 1995, стр. 280 (по изданию Петроград, 1916г.).
[17] В.Я. Пропп «Русские аграрные праздники». СПб., «Азбука», 1995. По изданию ЛГУ, 1963, с.139-140.
[18] В.К. Соколова «Весенне-летние календарные обряды русских, украинцев и белорусов, XIX - нач. XX в.», Москва, Наука, 1979, стр. 200.
[19] С.В.Максимов. Нечистая, неведомая и крестная сила. СПб., ТОО «Полисет», 1994. Стр. 353, Впервые опубликовано Товарищество Р. Голике и А. Вильборг. СПб., 1903.