Жаркое, душное утро… Солнце только-только протягивает сквозь окно золотые змейки по кухонному столу. Липа цветёт за окошком так яростно, что даже в комнате сладкий дух стоит — аж голова кружится.
Я глаза протёрла — собиралась чаю заварить, воды из графина отпила, только и думала: может, выйти на балкон, вдохнуть полной грудью? И тут — телефон разрывается. Откуда-то из пекла этот назойливый звонок.
Неизвестный номер
— а сердце уже ёкнуло, как только увидела.
— Галина Николаевна? Это банковский отдел. Напоминаем: у вас просрочка по кредиту…
Я аж стакан чуть не выронила.
— Какой просрочке? Вы, наверное, ошиблись… — у меня голос дрожит, сама не узнаю себя.
— По кредиту, оформленному на ваше имя в июне прошлого года, — отвечает голос на том конце линии, без единой заминки, чужой, какой-то безучастный.
У меня всё внутри сжалось — будто что-то ломнуло прямо под ложечкой.
В прихожей слышу Валерия — топает, шаркает тапком по паркету, значит, дома, близко.
Захожу в комнату.
Он стоит у распахнутого окна, смотрит, как пацаны за гаражами в мяч гоняют. Глаз не поднимает — будто знает, что я сейчас вошла.
Я к нему, с телефоном в руке:
— Валерий. Объясни мне, пожалуйста, что это за кредит?! Почему банк только что мне звонит?
Голос у меня не свой — ни крика, ни слёз, так, как будто чужая.
Он не сразу оборачивается. Кивает себе под нос, табурет подвигает, садится тяжело, глухо.
— Чего ты молчишь? Почему мне ничего не сказал?! Ты когда успел на меня кредит взять?
В комнате вдруг становится ещё душнее, липа за окном гудит, жар наваливается, а между нами — как холодок пробежал. Жду хоть слова…
Он только смотрит на меня, виновато щурится, что-то хочет сказать, но губы дрожат, а слов нет.
Молчание
Иногда кажется, что оно давит сильнее, чем летняя жара. Я села рядом — не потому, что простила или поняла. Просто не смогла стоять. Сердце будто перепуталось: злишься, обижаешься, а в душе — почему-то ещё больнее.
Он наконец выдавил из себя:
— Галя… не знал, как сказать, слова не находил. Сначала всё по мелочи, думал — закрою. А не вышло. Потом ещё — затянуло. Кручусь, судорожно ищу из чего покрыть. Прости…
Я смотрю на него.
Он — не виноватый мальчишка, а взрослый человек, муж. Смотрит в окно, а голос тихий, ненастоящий.
— Я не хотела бы узнать таким образом, — произношу, стараясь не сорваться. — Ты же меня втянул, Валер, в то, от чего я всегда бегала. Мы дом когда брали — ты ещё смелся: "Не люблю кредиты. Покой дороже". Как же так теперь?
Он отвёл глаза, плечи опустились, сидит сгорбленный — как будто сам себе надоел.
— Боялся тебя расстроить. Боялся, что скажешь… — и тут махнул рукой, махнул, как человек, которому нечего терять. — Галка, мне всё жаль. Всё жаль…
Внутри у меня — словно что-то скребёт. Вспомнила все эти будничные разговоры: «На тебе деньги на огород», «Отложи на билеты дочке». А ведь и правда — последнее время стал нервный, замкнутый. Как-то отрезал тот типичный его юмор, которым всегда спасались.
Я поставила локти на стол — руки трясутся, пришлось уцепиться за чашку, чтоб не выдать слабость.
— Ты даже не спросил, Валер, — медленно, почти шёпотом, — ты просто решил, что я потяну.
— Думал, выкручусь, правда…
— Ты думал только о себе. Мне теперь с этим жить, — голос у меня сорвался.
Комната словно стала теснее, воздух густой, тяжёлый, как перед дождём. Он молчит, носом водит по столу, будто ищет ответ в сушёных пятнах от варенья.
— А если бы не позвонили? Я бы вообще не узнала?
— Не знаю… может, и рассказал бы потом. Когда всё покрою… или если бы совсем всё плохо стало…
Сжался, опустил взгляд.
В этот момент мне захотелось выйти — выбежать на балкон, вдохнуть горячий воздух, чтобы не расплакаться. Но — держусь.
— Всё, Валерий. Я не могу сейчас — не могу тебе сказать ни "да", ни "нет", ни "поверю ещё раз"... Мне нужно подумать.
Я поднялась из-за стола, чашку оставила нетронутой. Сердце лупит, как воробей в ладонях. Вышла на балкон — грозовые облака на горизонте медленно стелятся по небу, лето давит, но где-то далеко, кажется, вот-вот полегчает.
Слушаю, как где-то за домом заливисто лает одинокая собака, мальчишки ржут, гоняя мячи, — всё идёт своим чередом. А у меня внутри — всё только начинается.
Как же тяжело бывает ночью летом,
когда спать не хочется, а внутри будто сгусток из всех тревог мира. Я сидела у раскрытого настежь окна на кухне, босыми ступнями касаясь прохладных плиток пола. Там, на улице, ночь разливалась густая, смолистая, а у меня в груди — всё горело. Обиды, вопросы, усталость…
Где-то за домом шептал сквозняк, пахло липой и сырыми газетами в коридоре. Доносился смех издалека — может, это летом на районе всегда кто-то не спит? Валерий ушёл на диван, дверь в комнату плотно прикрыл. Ни один из нас не сказал «доброй ночи». И это было хуже всякой брани.
Я пыталась читать, но буквы плясали. Думала о том, что стоит позвонить Арине… но — ночь. Она бы испугалась. Или — не стоит бередить детскую душу? Внутри зудело: а вдруг дочь давно подозревает, а я только делать вид умею?..
Сколько лет я все домашние тревоги оборачивала в заботу о других! Советы, консультации, подбодрить, сварить, помочь, подсказать... Всю жизнь я для кого-то — мама, жена, коллега, соседка. А для себя? Когда я для себя была?
Всю ночь я будто перелистывала страницы нашей жизни: свадьбы, похороны, переезды. Как смеялись, когда не хватало денег, когда покупали первый общий шкаф, как месяцами копили, как всегда мечтали быть вместе "на радость“… А оказалось, даже самые близкие могут вот так вот перепутаться с долгами и страхом.
Ближе к рассвету, подставила чайник на плиту — соловьи перекрикивали друг друга за окном, липа будто жарче стала пахнуть. Я вытерла лицо ладонями — нет, не слёзы, просто душно.
И тогда, не выдержав, набрала дочку.
— Арина, привет… Не разбудила? — голос у меня сиплый, будто не мой.
— Мам? Всё нормально? Ты чего так рано?
— Да мне поговорить надо. По-хорошему — приехать бы тебе. Поговорим по душам.
— Мам, случилось? — в голосе тревога и забота. — Я могу прямо сейчас через пару часов. Ты держись, ладно?
— Дочка, я держусь. Просто надо поговорить, — и тут у меня вдруг дрогнул голос. Поняла, что вот теперь точно не одна. Всё злое уходит, когда чувствую эту ниточку — от меня к Арине.
Я положила трубку, ещё чуть постояла у окна. За гаражами уже трещали воробьи, утро набирало ход. Круги под глазами — ну и пусть. Жизнь меняется… меняюсь и я.
Села за стол. Окно, липа, запах сваренного вчерашнего борща. Новый день. Он уже мой, как бы там дальше ни было. Я сижу и вдруг чувствую — я вот сейчас, впервые за много лет, не убегаю от себя. Я пришла.
Арина приехала ближе к полудню
— этакая вихревая девочка, хоть ей уже тридцать пять. Постучала весело, будто ничего особенного не случилось:
— Ну, мам, вот я и здесь!
Я обняла её крепко. Мне бы ещё пару лет назад и не пришло в голову, что вот так — вплотную, без слов — стану искать опору в ребенке. А ведь и она уже взрослая, самостоятельная, кусочек меня и чужого опыта.
На кухне было душно, как в парнике, я открыла настежь балкон, поставила два стакана липового чая — так уж сложилось, что с Ариной только чай и пьём, кофе обе терпеть не можем.
Она смотрит внимательно — глаза в меня, не отрываясь.
— Мам, теперь рассказывай честно. Ты была сама не своя. Что случилось?
Я выдохнула. Знаете, бывает боязно начать говорить — кажется: одно слово скажешь, и лавина сойдет, уже не остановишь.
— Доченька… — на мгновенье голос комок, но я его раскатала. — Тут у нас с отцом… Проблемы. Даже не знаю, как сказать, чтобы не напугать… В общем — у меня, оказывается, кредит просрочен. Веришь? На меня оформлен, а я и не знала ничего.
Она моргнула раз, другой, потом нахмурилась — во взгляде ни тени осуждения, только забота:
— Ты не знала? А папа?..
— Дочка… Это он. Я узнала случайно. Взял деньги на моё имя. Сначала думал, что разберется, а оно — как снежный ком. Я вон только вчера обо всём узнала. А теперь просрочка, а дальше… Боюсь даже думать.
Арина крепко сжала мою ладонь — не детскую, уже взрослую, жёсткую.
— Мама, ты главное — сама сейчас не теряйся. Не надо себя винить. Я помогу. Давай сядем, разберёмся со всем этим вместе. С долгами — разберёмся. Главное — чтобы ты себя берегла, поняла?
А во мне слёзы защекотали — не горькие, а благодарные, облегчённые.
Где-то в груди потеплело — словно весна внутри наступила, несмотря на этот душный июнь.
— Прости, что втянула тебя… — прошептала я.
— Ты не втянула, мама. Ты просто честно рассказала. Я всегда рядом, — сказала, как зарок какой.
Мы сидели вдвоём, пили чай под пронзительный запах липы, и я вдруг поняла, что больше не хочу быть бессильной. Пусть на меня лежат долги, пусть муж наворотил бед… Это всё временное. Главное, что у меня есть кто-то свой — и, главное, я теперь тоже что-то значу. Сама для себя.
В тот день я решила: буду разбираться. Не буду больше сглаживать углы в чужих ошибках. Не буду делать вид, что всё хорошо, если нет.
А про Валеру?
Что ж… Пока не знаю. Бывает и любовь, и беда — всё в одной жизни. Но теперь я первая у себя.
Вот так закончилась одна глава
И началась — совсем другая.
Вечером того же дня, когда солнце стало мягче и скользнуло по подоконникам длинными разводами, я вдруг поняла, что совершенно не хочу прятаться или терпеть больше ни одной лжи. Арина разложила бумаги по столу, достала блокнот — мы вместе перебирали квитанции, шептались, прикидывали, как выбираться из этой долговой путаницы.
Валерий всё это время бродил по квартире, будто тень. Я слышала его шаги на балконе, потом в прихожей — и снова по кругу. Ни одного слова — страх выдает даже у самых гордых мужчин. А я и не звала его пока: надо было всё для себя разложить.
Когда дочь уехала, я разложила документы в аккуратную папку, приклеила стикер с датой платежа на холодильник. Дела — по полочкам.
А вот сердце… его ни на какие полки не уберёшь.
Он зашёл тихо. Как будто ждал, что я сейчас выгоню или отругаю. Но я смотрела устало — словно видела его по-настоящему после долгих лет: моего Валеру, весёлого и неуклюжего, доброго, но… нерешительного.
Мы оба постарели, а привычка скрывать и терпеть только добавила морщин. Я хотела злиться — но усталость оказалась сильнее.
— Галка… — голос его дрогнул. — Я не достоин тебя. Прости, что так всё вышло…
Я долго молчала, сжимая в руках чашку. Даже липовый чай в тот момент показался совсем не сладким.
— Как нам дальше быть, Валерий, знаешь? — спросила я наконец, сейчас не колючая, а очень усталая.
— Я не знаю… Я буду делать, что скажешь… — он присел рядом, руки сложил в замок, смотрит в пол.
Тишина. Только часы в коридоре цокают.
И я вдруг поняла: не всё так ужасно. Важно даже не то, сколько долгов у нас — а то, сможем ли мы теперь быть честными друг с другом.
Я посмотрела на него — уставшего, измученного, но всё равно своего.
— Нам обоим нужно меняться. Я помогу вытянуть эти долги, но если ещё хоть раз обманешь… я уйду, Валера. Слышишь?
Он кивнул, как первоклассник, и вытер ладонью глаза.
Я не знала, что будет дальше
Быть может, мы и не выберемся так быстро из всей этой каши. Но одно знала точно: себя я больше терять не дам. У меня есть я, есть дочка — и теперь есть право на собственный голос, даже если крик уходит внутрь.
В тот вечер я вышла на балкон. Долго стояла босиком, смотрела, как закат окрашивает облака всеми оттенками персика, чувствовала — липа пахнет даже сильнее прежнего. Жизнь продолжается. Где-то начинается новая глава, а старая — остаётся за спиной. Всё самое ценное у меня уже есть. Остальное — решим.
После вечера, когда стало немножко легче — как бывает после сильного ливня летом, когда свежий воздух вроде тот же, а дышится иначе, — я легла в свою постель одна. Поворачивалась с боку на бок, вслушивалась в ровное дыхание Валерия за стенкой… и чувствовала себя всё равно будто заново родившейся.
В голове, как киноплёнка, шли воспоминания: молодая я, только вышла замуж, боялась потерять любовь, делала всё, чтобы угодить, глотала обиды. Потом — заботы, тревоги, усталость, желания всех выручить, на всё закрыть глаза. Дом, юбилеи, новые заботы… Всё мерещилось, что так и надо, что только в паре есть смысл.
А ведь нет.
Я почувствовала — сейчас, в эту ночь, я сижу у себя самой в сердце. Как будто дверь приоткрыли, а в комнату осторожно забрёл сквозняк — и вынес весь затхлый воздух старых страхов и обид.
Я вдруг стала вспоминать, как когда-то с Ариной ходили за земляникой в июне, как вдвоём возвращались с рынка, как сразу становилось проще, когда дочка спрашивала: "Мам, а что тебе нравится по-настоящему, только для себя?"
Как же долго я не знала ответа на этот вопрос!
Я лежала, слушала двор за окном — собаки, редкие автомобили.
И так ясно поняла:
Я уже не та, что раньше. И пусть впереди не так уж спокойно, пусть придётся много разгребать — со всем справимся. Главное, что я больше не растворюсь. Я у себя есть.
В трудные моменты нельзя терять себя из-за страха, из-за желания всё сгладить, "потерпеть". Любовь — это не только привычка, не только забота о доме. Любовь — это ещё умение оставаться собой, не бояться сказать правду, даже если она горькая. Ведь только так и живёт надежда — сначала внутри, потом вокруг.
Я мысленно погладила дочь по голове, как в детстве. А утром… начнётся новый день. Куплю себе самые вкусные сливы, открою окна настежь и заварю густой, крепкий чай. И когда дочь позвонит: "Мама, ну что, как ты?" — я обязательно, наконец-то честно отвечу:
— Я в порядке!
И это моё маленькое, женское счастье — да даже не счастье, а спокойствие.
Вот она, простая правда: жизнь может неожиданно повернуться не туда, кто бы ни был рядом. Но если есть силы сказать "Я! Я тоже важна!" — всё сложится.
Пусть и не сразу.