Елена Петровна в сотый раз перечитывала сообщение от сестры: "Лен, ты же понимаешь, что дача теперь моя. Мама завещала её мне. Документы уже оформлены".
Телефон выскользнул из дрожащих рук. Тридцать лет. Тридцать лет она ездила туда каждые выходные, сажала помидоры, поливала мамины любимые пионы, красила забор, меняла прогнившие доски на крыльце. А Светка появлялась раз в год – на шашлыки.
– Мам, ты чего такая бледная? – Дочь заглянула на кухню, где Елена Петровна застыла над остывающим чаем.
– Всё нормально, Танюш. Голова немного... – она махнула рукой. – Ты в университет?
– Ага. Вечером буду поздно, у нас репетиция.
Входная дверь хлопнула, и Елена осталась наедине с оглушительной тишиной квартиры. Перед глазами всплывали картинки: вот она, двенадцатилетняя, помогает папе строить теплицу. Вот мама учит её окучивать картошку. Вот она сама показывает маленькой Танюшке, как правильно собирать клубнику...
Телефон снова завибрировал. Светка.
– Алло, – голос сестры звучал непривычно официально. – Лена, ты получила моё сообщение?
– Получила, – Елена сжала кулак так, что ногти впились в ладонь. – И что это значит?
– То и значит. Мама перед смертью переписала дачу на меня. Я думаю, будет справедливо, если...
– Справедливо? – Елена почувствовала, как внутри поднимается волна гнева. – А то, что я тридцать лет там горбатилась – это справедливо? То, что я маму до последнего дня возила туда, потому что она без своего огорода жить не могла – это как?
– Не начинай, – в голосе Светланы появились стальные нотки. – Ты же знаешь, у меня своя фирма, мне некогда было...
– Конечно! У тебя вечно дела, командировки, встречи! А я, значит, должна была всё тащить на себе?
– Послушай, – Светлана говорила теперь как с капризным ребёнком. – Я могу выделить тебе пару грядок. Будешь приезжать, выращивать свои помидоры...
– Пару грядок? – Елена расхохоталась. – Ты это серьёзно? В доме, который наш отец своими руками построил?
– Дом старый, требует ремонта. Я планирую его снести и построить что-то современное...
– Что?! – Елена вскочила, опрокинув чашку. Чай растёкся по клеёнке, но она даже не заметила. – Ты с ума сошла? Там же всё папино! Его инструменты в сарае, его верстак...
– Елена, – голос сестры стал ледяным. – Я не собираюсь это обсуждать. Документы оформлены, дача моя. Точка.
В трубке раздались короткие гудки. Елена медленно опустилась на стул, глядя, как чай капает на пол. Перед глазами всплыло мамино лицо – осунувшееся, бледное, с затуманенным от лекарств взглядом. Последние месяцы она часто заговаривалась, путала дни недели. Неужели Светка воспользовалась этим?
Елена встала, механически вытерла лужу, достала из шкафа бутылку коньяка, которую берегла для особых случаев. Руки дрожали, когда она наливала янтарную жидкость в стакан. Первый глоток обжёг горло, но не принёс облегчения.
Зазвонил телефон – на экране высветилось "Таня".
– Мам, ты представляешь, тётя Света мне написала! Говорит, будет продавать дачу какому-то застройщику. Там вроде коттеджный посёлок планируют...
Елена молча слушала взволнованный голос дочери, чувствуя, как внутри что-то обрывается. Коттеджный посёлок. На месте папиных яблонь, маминых пионов, на месте её собственной жизни.
– Мам, ты там? Может, поговоришь с ней?
– Нет, Танюша, – Елена сделала ещё глоток. – С некоторыми людьми говорить бесполезно.
Она подошла к окну. За стеклом покачивались голые ветки тополя – тот самый чёрный отросток, который они с папой когда-то привезли с дачи и посадили во дворе. Тополь прижился, вырос, а теперь каждую весну напоминал ей о том, чего больше нет.
Следующие две недели Елена жила как в тумане. Ходила на работу в свою бухгалтерию, готовила ужины, смотрела сериалы – но всё это казалось каким-то ненастоящим. Реальными были только воспоминания: скрип калитки, запах свежескошенной травы, вечерние посиделки на веранде...
В субботу утром она проснулась от звонка.
– Лена? – голос соседки по даче, Марии Степановны, дрожал. – Ты знаешь, что твоя сестра затеяла? Тут рабочие приехали, забор сносят! И сарай уже разобрали!
Елена вскочила, как ошпаренная.
– Как разобрали? Там же папины вещи!
– Всё на помойку вывезли. Я пыталась остановить, но они говорят – хозяйка распорядилась...
Через час Елена уже была на даче. Забор действительно лежал, вывернутый с корнем. Двое рабочих в оранжевых жилетах деловито распиливали яблони.
– Стойте! – закричала она, выскакивая из машины. – Что вы делаете?!
– Женщина, не мешайте работать, – буркнул один. – У нас распоряжение.
– Какое распоряжение? Это моя дача!
– Ваша? – рабочий достал мятую бумажку. – Тут написано: Светлана Петровна Воронцова. Вы она?
– Нет, но...
– Вот и не мешайте.
В этот момент на участок въехал чёрный внедорожник. Светлана, элегантная, в дорогом брючном костюме, выпорхнула из машины.
– Лена? – она картинно удивилась. – Ты что здесь делаешь?
– Как ты могла? – Елена шагнула к сестре. – Папины инструменты... Его верстак... Всё на помойку?
– А что с ними делать? Рухлядь старая.
– Рухлядь? – Елена задохнулась. – Папа этим верстаком всю жизнь...
– Прекрати истерику, – Светлана поморщилась. – Ты же взрослая женщина. Нельзя вечно жить прошлым.
– Прошлым? – Елена почувствовала, что её трясёт. – А помнишь, как ты ревела, когда папа умер? Как клялась, что сохранишь всё, что он сделал?
– Мне было шестнадцать! – отрезала Светлана. – Жизнь идёт вперёд. Здесь будет современный коттедж, с бассейном, барбекю...
– На костях нашего детства?
– О господи, – Светлана закатила глаза. – Какая ты всё-таки... провинциальная. Вцепилась в эти грядки, в эти развалины...
Елена молча смотрела на сестру. Перед глазами проносились картинки: вот они вдвоём качаются на самодельных качелях, вот собирают яблоки, вот папа учит Светку забивать гвозди... Куда всё это делось? Когда её младшая сестрёнка превратилась в эту холёную, чужую женщину?
– Знаешь что, – медленно произнесла Елена. – Ты права. Я действительно провинциальная. Потому что для меня память – это не пустой звук. Потому что я помню, как папа радовался, когда посадил эти яблони. Как мама гордилась своими пионами. Как мы все вместе были счастливы здесь.
– Лена...
– Нет, помолчи. Ты получила, что хотела. Дача твоя. Строй свой коттедж, свой бассейн. Только знай: ты предала не меня. Ты предала их – маму и папу.
Она повернулась и пошла к машине. За спиной взвизгнула бензопила – рабочие продолжили своё дело.
Вечером позвонила Таня:
– Мам, я всё знаю. Тётя Света... она правда это сделала?
– Сделала, доченька.
– Знаешь, – голос Тани дрогнул. – А я ведь помню, как дедушка учил меня гвозди забивать. На том самом верстаке...
– Я тоже помню, – Елена улыбнулась сквозь слёзы. – И знаешь что? Мы с тобой купим новую дачу. Маленькую, скромную. Посадим яблони, пионы. И будем помнить.
– Правда? – в голосе дочери зазвучала надежда.
– Правда. Потому что память – это единственное, чего у нас никто не может отнять.
Она подошла к окну. Тополь во дворе покачивал молодой листвой, словно кивал в знак согласия. Где-то в глубине души ещё саднила боль предательства, но сквозь неё уже пробивались первые ростки чего-то нового. Как эти весенние листья, как те яблони, которые они обязательно посадят с Таней. Потому что жизнь действительно идёт вперёд – только совсем не так, как думает Светлана.