О глубине и тяжести болезни, поразившей «отечественную» гуманитарную интеллигенцию (ГИ), свидетельствуют даже не десятки и сотни – тысячи примеров. Целые академические институты, как, например, Институт философии РАН, вообще полностью ориентированы на «западную» интеллектуальную (а значит, и идеологическую) повестку. Показательны два совершенно скандальных «кейса» уже «эпохи СВО».
В августе 2023 (!) В.Н. Гарбузов, на тот момент директор (!) Института США и Канады РАН, обрушился на «псевдопатриотическое безумство» России как «заложницы собственного имперского комплекса» и спел гимн Коллективному Западу, чей капитализм «становился все более регулируемым со стороны государства, все более человечным и привлекательным для собственных граждан. Социальная ответственность государства и бизнеса стала нормой западного мира <…> Доминирование США [«нации всех наций»] – объективный постоянно действующий фактор…» – т.е., ничтоже сумняшеся, предложил «сдаться» и «сдать всех и вся», ибо надо боготворить КЗ, а не сопротивляться «благодетелям». Поднялся большой шум, и … его просто уволили.
И совсем свежее. ФСБ сообщает: «…представители высших учебных заведений из Волгоградской, Новосибирской, Челябинской и Томской областей по заданию функционеров иностранной неправительственной организации осуществляли распространение в вузах литературы и пособий, пропагандирующих поддержку сексуальных меньшинств и ЛГБТ[1]-ценностей». Т.е., «отечественный» ППС до сих пор не гнушается сотрудничать с Британским Советом, Oxford Russia Fund и пр., чья деятельность признана нежелательной в России, поскольку они вербуют преподавателей для разведывательной и подрывной деятельности. 15 преподавателям вынесли предупреждения (всего лишь!).
Давайте – на минутку! – вспомним, в каком мире мы живем. Неоглобализм-неоколониализм продолжает свою кошмарную ревизию традиционных систем и ценностей (от природы государства до природы человека, от церкви до семьи); западные лидеры не раз подтвердили – под аккомпанемент десятков тысяч «удушающих» санкций! – что Минские соглашения изначально были обманом; спецсоветник трех генсеков ООН Джеффри Сакс давно признался, что «стратегическое решение об изоляции и вытеснении постперестроечной России из Черноморского региона» было принято еще в 90-е; НАТО с 2014 года накачивает Украину деньгами, оружием, советниками, дает в режиме 24/7 развединформацию и «зеленый свет» потоку наемников, непрерывно готовит диверсантов; «поуехавшие» либералы радуются терактам в России, призывают «бомбить Москву» и «фрагментировать» нашу страну навсегда; британский премьер заявляет о переходе Британии в режим готовности к войне – и т.д., и т.п.
А теперь спросим сами себя: кто должен этому в первую очередь противостоять – не «по должности», как госслужащие и правоохранительные органы, и не стихийно, как народные массы, а во всеоружии «знаний, умений и навыков», применяемых с полным осознанием своей патриотической миссии?
Гуманитарная интеллигенция – авторы концепций и учебников, философы, политологи, писатели, режиссеры, журналисты, лекторы и т.п. Словом, «творцы смыслов».
В этом-то и вся проблема с ГИ…
И философы РАН, и Гарбузов, и тысячи ППС на западных грантах (деньги не пахнут?) не с неба свалились. С 1960-х всё это постепенно вызревало в гуманитарной среде – и к началу 90-х вызрело… Сейчас пожинаем плоды.
В научной среде уже второе столетие дискутируется как сам термин «русская интеллигенция», так соотношение этого «модельного» интеллигента с западным «интеллектуалом». Не вдаваясь в бесконечную дискуссию, сосредоточимся на конкретном социокультурном типе позднесоветской / постсоветской ГИ (часто это одни и те же люди в двух исторических эпохах) – и на ее функциональной роли в крушении Советского Союза. И вот тут беспощадной определенности куда больше.
Именно позднесоветская ГИ масштабно совершила «духовное освобождение» от социализма, причем даже в лице некоторых первоклассных писателей-фронтовиков (Солженицын, Астафьев, Окуджава и др.). В перестроечное время это превратит значительную ее часть в яростных либералов, в постсоветское – посадит на сладкие гранты западных фондов и НКО, а начиная с «Крымской весны» 2014-го приведет к откровенному предательству – но кто тогда мог видеть эти последствия? Философ А. Зиновьев напишет: «Понятие “интеллигенция” – неопределенно. В интеллигенцию входят образованные люди, инженеры, учителя, и т.д. Но в интеллигенцию входят и писатели, артисты, кинорежиссеры и т.д., функция которых заключалась в идеологической обработке. Я называю эту часть – идеологенцией. Вот идеологенция и явилась одним из факторов разгрома. Идеологенция сыграла роль предательскую – это, безусловно».
«Идеологенция» – тот самый нужный нам функциональный термин. В других своих проявлениях «идеологент» может быть талантливым режиссером, писателем, поэтом, актером, художником, музыкантом и т.п., чей вклад в отечественную культуру не подлежит отмене. Даже на уровне поп-культуры вряд ли мы перестанем любить, например, многие вещи наших «поуехавших» «героев русского рока» – что же говорить о более серьезных культурных артефактах!
Путь к нынешней политической и культурной пропасти занял многие десятилетия. Он начался с зафиксированного еще В. Кочетовым в романе «Чего же ты хочешь?» разложения партийно-советской номенклатуры и нарастающего «двоемыслия» научно-творческой интеллигенции – разнообразно связанной с номенклатурой. Очень наивно думать, что в сверхцентрализованном государстве «творцы смыслов» (собранные в «творческие союзы» или оппонирующие официозу на уровне «сам-» и «тамиздата») могут восприниматься отдельно. Более того – если «пошерстить» список нынешних «иноагентов» с громкими именами, мы поразимся, какое количество здесь будет детей, внуков и правнуков видных советских чекистов, крупных госчиновников, министров, деятелей культуры первого ряда…. В «идеологенцию» шли и сами «родители», поскольку внутренний («кухонный») отказ от официальной идеологии не мешал им пользоваться карьерными и прочими возможностями («бескомпромиссные», как Бродский, составляли абсолютное меньшинство). Но еще больше и кучнее туда поперла уже ничем не стесненная «золотая молодежь», получившая возможности «образовываться» и «окультуриваться» за рубежом.
Представьте себе, как они потом воспринимали Россию, если уже их вполне благополучные родители могли писать, например, такое! Известный советский писатель Ю. Нагибин: «Народ, к которому я принадлежу, мне не нравится. Не по душе мне тупой, непоколебимый в своей бессмысленной ненависти охотнорядец. Как с ним непродышно и безнадежно! С него, как с гуся вода, стекли все ужасы века: кровавая война, печи гитлеровских лагерей, Бабий Яр и варшавское гетто, Колыма и Воркута и... стоп, надоело брызгать слюной, всем и так хорошо известны грязь и кровь гитлеризма и сталинщины. Но вот разрядилась мгла, “встала младая с перстами пурпурными Эос”, продрал очи народ после тяжелого похмельного сна, потянулся и... начал расчищать поле для строительства другой, разумной, опрятной, достаточной жизни – ничуть не бывало, – потянулся богатырь и кинулся добивать евреев. А надо бы, перекрестясь, признаться в соучастии в великом преступлении и покаяться перед всем миром. Но он же вечно безвинен, мой народ, младенчик-убийца».
Бард А. Городницкий: «К сожалению, Россия исторически всегда была авторитарной страной, в которой понятие личности не существовало. Всегда интересы общины стояли выше интересов ее отдельных членов. Поэтому всё развивалось совершенно не так, как во всем окружающем мире. И вот что очень интересно: в этих авторитарных условиях короткие периоды свободы на Руси всегда называли смутным временем. Это очень странно и очень плохо, потому что люди в этой стране никогда не знали, что с этой свободой делать. Более того – именно у нас появилось понятие воли, это совсем не то же, что свобода. Воля – это Степан Разин, который может вырезать целые города, или Емельян Пугачев, который может вешать дворян за ноги».
В сущности, не сильно отличается от такого «советского» и совсем «несоветский» А.И. Солженицын: «Надо перестать попугайски повторять: “мы гордимся, что мы русские”, “мы гордимся своей необъятной родиной”, “мы гордимся...” Надо понять, что после всего того, чем мы заслуженно гордились, наш народ отдался духовной катастрофе Семнадцатого года, и с тех пор мы – до жалкости не прежние <…> Наши деды и отцы, “втыкая штык в землю” во время смертной войны, дезертируя, чтобы пограбить соседей у себя дома, – уже тогда сделали выбор за нас – пока на одно столетие, а то, смотри, и на два. Не гордиться нам и советско-германской войной, на которой мы уложили за 30 миллионов, вдесятеро гуще, чем враг, и только утвердили над собой деспотию».
Уже в этих давнишних высказываниях мы видим истоки финального отказа от самого концепта «Россия» (неразделимого с СССР, ибо это не две страны и два народа!), приведшего нынешнюю «идеологенцию» к позиции предателей, фантастически требующих у всей страны и народа каяться за всю свою историю. Вот характерный пассаж: «При жизни нынешних поколений мы обречены на заслуженное презрение <…> Тем не менее именно наша готовность к покаянию … будет означать точку сборки нас самих – заново, в будущем – в качестве цивилизованной нации, а не варваров. <…> нам придется учиться человечности заново. Перепридумать в том числе собственные язык и культуру, заставив себя сойти с пьедестала исключительности, особого пути, как бы дарованной свыше априорной святости. Ибо все эти слова теперь имеют привкус смерти. Они пахнут Бучей – и другими преступлениями, совершенными в Украине путинским режимом». Без этого перерождения – и покаяния – «у российской нации нет будущего»[2]. Очевидно, что «идеологенция» по отношению к народу и государству России мыслит и живет в альтернативных мире и истории. И этот поджанр фэнтэзи для них реальность!
К такому выводу, конечно, «идеологенция» шла долго. В позднесоветские десятилетия вызревала идея ее своеобразного «избранничества посреди всеобщего варварства» – это был стойкий «контрмиф», противопоставляемый «номенклатурной мифологии» и в 60–70-е годы, после известных цензурных историй и политических процессов (условно говоря, от «дела Бродского» в 1964-м до альманаха «Метрополь» в конце 1970-х), сформировавший пантеон кумиров и хор «причастных». Культурные и научные заслуги этого слоя, вне всяких сомнений, велики – однако вместе с заслугами у творческой интеллигенции укрепилась и идея избранности. Когда сегодня читаешь, например, публикуемые в журнале «Интеллигенция и мир» дневники Р.М. Гринберг, подвижнически отстаивавшей свой замечательный театр от произвола местных чиновников (Я.Б. Бруштейн: «Никогда не забуду, как мы 16 раз сдавали комиссии “Замок надежды”»), понятно, кому сочувствуешь – но ведь и пресловутая нота «избранности среди варваров», своеобразного «миссионерства» тоже слышна… Она абсолютно оправдана в извечной борьбе конкретного художника против любой косности – но, постепенно героизируя его (известное со времен «Вех» «самообожение интеллигенции»), в итоге сослужила плохую службу интеллигентскому самосознанию как таковому. И если либерализм позднесоветской ГИ — изначально традиционная интеллигентская фронда! — преступлением не был, ибо часто был основан на естественной жажде прав и свобод, а не на отрицании концепта СССР и тем более базового концепта «Россия-империя» (не случайно среди фрондеров было немало фронтовиков) – то либерализм постсоветской ГИ уже оказался качественно иным…
Характерна драматичная личная история «дважды диссидента» – советского философа Александра Зиновьева. 26 августа 1976 года в швейцарском издательстве «L'Âge d’Homme» вышел его роман «Зияющие высоты», принесший ему мировую славу. Это смесь социологии, фантастики, сатиры и фарса, довольно непристойно описывающая общество «реального социализма», где противостояние «индивид – система» доведено до тупика и абсурда, – книга, как отмечали некоторые, проникнутая отвращением к своей стране и народу (типичная, увы, черта этого слоя). Реакцией власти стало увольнение Зиновьева из Института философии АН СССР, исключение из КПСС, лишение всех званий и наград. Став эмигрантом, Зиновьев изучит сущность западной капиталистической системы как ученый-логик и социолог – и придет к ошеломляющим выводам: «Мы целились в коммунизм, а попали в Россию»; «Советская государственность была вершиной эволюции русской идеи»; «Я отказался бы печатать свои труды, если б знал точно, что это как-то предотвратило бы распад Советского Союза». Он первый назовет горбачевскую перестройку «катастройкой», а, вернувшись уже в ельцинскую Россию, фактически, как и Э. Лимонов, станет диссидентом второй раз, отрицая грабительский постсоветский капитализм и идеологию России как полуколонии Запада.
Однако таких «прозревших» оказалось меньшинство. И даже сейчас, когда маски давно сброшены, а «Запад» превратился даже не в тыкву, как сказочная карета, а в откровенно подлый неоколониалистский гадюшник, – значительная часть нашей культурной «элиты» хранит верность этой «демократии», как если бы на дворе были «святые 90-е» (в либеральной фразеологии) с чаемым «концом истории», а не глобальный конфликт с перспективой взаимоуничтожения. Но почему?
Да потому что сегодня живем мы в завтрашнем дне вчерашнего – и то, что у нас в «анамнезе», «бэкграунде», «габитусе» (называйте как хотите), определяет наше нынешнее состояние.
В сознании «идеологенции» «бунт» против «Запада» – это автоматически бунт против «ценностей разума, красоты, свободы, полезности, упорядоченности».[3] Вдумаемся: доктрина, которой два с половиной века (Новое время, Просвещение, антиклерикальный рационализм-энциклопедизм, механистический материализм, позитивизм, декларации прав человека – и пр., вплоть до К. Поппера и Дж. Сороса), объявляет человечеству, что настал пресловутый «конец истории» и всё, что было ДО и ВОКРУГ, имеет, по сути, лишь археологический интерес. Это постулат «коллективного Запада» (КЗ), организующий «политическое бессознательное» такой силы, что принявший его спокойно игнорирует «лавину фактов» (жестокое колонизаторское прошлое КЗ, неоколониализм под флагом глобализации, безнаказанное развязывание войн и конфликтов, безумие квир-повестки, фантастическое по масштабам переписывание истории – и пр.). Или оценивает их в культурно-цивилизационных, а не в геополитических терминах, причем исключительно в рамках линейно-прогрессистской концепции «европейской цивилизации, ставшей порождающим лоном личности». Единственным достойным способом выхода из «внутренней антиномичности» для человека провозглашается свобода личности, при этом «нет большего заблуждения, чем приписывать этому стремление всему человеческому роду ... не-личность ищет не свободы, а “хозяина получше” <…> личность сверхценностью переживает бесконечную свободу выбора <…> и в христианстве личность не могла вычлениться и появиться в собственных формах <…> мировоззрение либерализма, которое постепенно стало общеевропейской мировоззренческой конвенцией»[4].
Нужно признать: концепт либерализма настолько льстит человеческой «натуре», что приобретает творящую силу мифа, а сам либеральный дискурс мифологически проецируется и на прошлое. Так, выдающийся психолог А. Асмолов уверенно объявляет корифеев советской психологии – Л.С. Выготского, А.Н. Леонтьева и др. – либералами (логика – только либерал способен сделать то, что открыли они). Это уже «политическая религия».
Напомним, что, вопреки расхожему мнению, наука не занимается абсолютными истинами и не дает тотально объективного знания. Ее задача – развивать и порождать формы и системы знания и познания, адекватные «запросам» и «прогнозам» эпохи. Царство перманентно историзуемого знания, наука не противостоит религии (по определению имеющей дело с абсолютом и трансценденциями) в своем основном ракурсе – но противостоит религиозной догматизации сугубо земного, например, идеологических доктрин и политического строя. В ловушку такой догматизации обычно попадают «глобальные победители», чей политический миф, потеряв конкурента, «потерял и берега» (используем точное жаргонное выражение).
Именно это и произошло с либерализмом. В годы «холодной войны» влиятельных дискурсов было два, и если советский («проигравший») оказался стигматизирован как дискурс «Империи Зла» и буквально развинчен исследователями и «актуальным искусством» на детали, то западный («победитель») стигматизации избежал.
Даже если мы оставим в стороне неолиберальный сверхманипулятивный «цифровой глобализм» (в духе Ж. Аттали, К. Шваба, Т. Маллере, Дж. Сороса и пр.), соединяющий пафос «мирового правительства», технологии контроля, неуязвимость мифологизированного дискурса, шоу-политику, поп-культуру и «оргиастичное» потребительское поведение, – из опыта последних десятилетий очевидно: реальный денотат ВСЕХ ключевых понятий либерального дискурса может быть каким угодно (по ситуации, по выгоде). Ключевой инструмент здесь – так называемый «диалог». Почему так называемый? Потому что на деле это соревнование в риторике, а на игровом поле представлены готовые фишки-топосы: «свобода слова», «демократия», «права человека», «толерантность», «дискриминация», «фашизм», «тоталитаризм», «демократический / антидемократический режим», «независимые СМИ», Например, «европейский выбор» для ряда стран в реальности означает ликвидацию промышленности, продажу госактивов иностранным компаниям, упрощение экономики в угоду «глобальному рынку» вплоть до ее разрушения; «европейские ценности» – гедонистическое (а на уровне культуры это метафизический акт обесценивания страха смерти) «освобождение» индивида от норм и авторитетов прошлого и настоящего в обмен на неуклонное движение к культу всё большего числа пороков. В этом строго расчерченном поле значений «российские ракеты» автоматически несут страшную угрозу миру, а «натовские базы» – ни в коем случае; «гей-парад» становится наивысшим аполитичным выражением вселенской любви и свободы. Эффектное риторическое поле победившего дискурса не предусматривает а) перехода на куда более сложный уровень реальной практики (игнорируется или переквалифицируется «лавина фактов»); б) реального честного диалога с Другим (только вынужденный – в случае геополитических неудач).
На философском уровне проблема Другого ставится и решается западной мыслью во множестве вариантов, но в реальной практике возобладала «универсальная» схема реконструкции «Другого» из топосов риторического поля самого дискурса. Подобный механизм охарактеризован в классической книге Э. Саида «Ориентализм», так много давшей постколониальным исследованиям (увы, быстро политизированным): «презентация» Другого вытесняется его «репрезентацией», построенной в рамках репрезентирующего дискурса с его словарем, образным рядом, традицией, доктринами и т. п. – и с господством геополитического над эстетическим, гуманитарным, историческим и пр. «Другой» оказывается стандартизован (обобщен), функционально «страдателен» (объектен) – а главное, лишен языка самоописания. Словом – немым, которого при случае можно и нужно бить. Таков кейс «Шарли Эбдо»: никто не спрашивал мусульман, уместно ли упорно печатать карикатуры на пророка Мухаммеда; ОБРЕЧЕННЫЕ на осмеяние и позор в ЭТОЙ игре, они ответили террором; эта страшная «ответка» закрепила дискурсивную «победу» КЗ.
Дискурс здесь выступает как когнитивный инструмент маскировки смысла, как «безальтернативное означающее». Однако реальный, не мифологизированный «Запад» не равноправен политически, экономически и культурно, охотно использует все виды политического, экономического, военного насилия и все инструменты «гибридной войны» против конкурентов и несогласных. Западные интеллектуалы, кумиры наших либералов, как правило, вполне в фарватере общего движения. Хрестоматиен отклик Вацлава Гавела на бомбардировки Югославии в 1999 году: в интервью Le Monde 29 апреля 1999 года он заявил об «исключительно гуманитарном» характере натовской операции «Милосердный ангел» (по кодификации США) во имя «принципов и прав человека»: они имеют приоритет над государственным суверенитетом, и потому агрессия законна даже без мандата ООН.
Россия для имперско-неоглобалистского КЗ – безжалостные «варвары», с которыми нужно «вести борьбу всей жизни», ибо они любят только «зловонный бункер» и завистливо ненавидят всё прекрасное, как напоминает респектабельный журнал: “That is why they enjoy wrecking homes and kidnapping children and, as Russian soldiers have done in southern Ukraine, raping women. That is why they excel at building only certain kinds of things – arsenals and strongholds, booby traps and minefields, sports stadiums and missiles of all kinds, but not places of beauty and contemplation, elegance and human proportion”.[5]
Когда заранее дискурсивно определено, какие «вторжения и бомбардировки» – это «законная защита демократии миротворцами-прогрессорами», а какие – «чудовищная агрессия тоталитарных режимов», диалог – в свободном, а не «дискурсивно-риторическом» формате – оказывается невозможен.
Если «патриотической интеллигенции» принято адресовать упрек в оправдании тоталитаризма (и это не пустой упрек: антиномия власти и частного человека, как на века смоделировал Пушкин в «Медном всаднике», – непреходящий конфликт, не разрешимый однозначно), то дискурс «идеологенции» – это система, генетически замкнутая на чужую идентичность и цели. Поэтому реальная позиция либеральной элиты – это калька неоколониализма, причем доведенная «до полного изумления».
Показателен простой исторический факт.
По А. Блоку, русский писатель – это тот, кто «сораспинается» со своим народом. Однако типичные оценки 90-х у массы (и большей части «низовой» интеллигенции) и «идеологенции» полярны: «трагическое время нищеты и выживания» / «прекрасное время свободы». «Идеологенция» просто не заметила народной трагедии – в лучшем случае исследовала новые социокультурные практики. Похожий на предательство отказ от национальных интересов, расстрел Белого Дома в 1993 году, сфальсифицированные в 1996 году выборы (признание «сквозь зубы» в либеральных СМИ прозвучало спустя 20 лет!), продолжающийся распад страны, резкое падение «качества жизни» населения и т.п. – всё это «идеологенция» принимала или одобряла. Она предпочитала видеть в «остальной» России урюпински и скотопригоньевски: сквозные темы и образы деспотизма, произвола, репрессии, отсталости, дикости, исторического мрака, зомбированности народа и страданий всего, что возвышается над этим вечным болотом, составляли ведущую тему ныне закрытых либеральных СМИ. Как выразился, оправдывая расстрел Белого дома в 1993-м, Б. Окуджава: «У нас – большевистское общество, которое вознамерилось создавать демократию, и оно сейчас на ниточке подвешено. И когда мы видим, что к этой ниточке тянутся ножницы, мы должны как-то их отстранить. Иначе мы проиграем, погибнем, ничего не создадим. <…> если к тебе в дом вошел бандит и хочет убить твою семью… Что ты сделаешь? Ты ему скажешь: как вам не стыдно, да? Нет-нет, я думаю, что твердость нужна. Мы – дикая страна».
Научно-критический дискурс либеральной интеллигенции покоится на том же фундаменте. Виктор Ерофеев: «Кто сказал, что Сталин умер? Сталин живет среди нас. Он живет в сердцах больных старушек, мечтающих о справедливости, он живет в униженных и оскорбленных, которые лишились права на жизнь, он живет в бандитах и уголовниках, которые не боятся убивать, он живет в милиционерах и чиновниках, которые верят в свою безнаказанность, он живет в верхних эшелонах власти, которая считает, что умеет править страной, он живет в вертикали власти сверху донизу. <…> Сталин жив – он живет в переделанном советском гимне, в продажных журналистах, в наших церковно-славянских коммунистах, в монашеской ностальгии по византийским хитросплетениям. Сталин жив – он живет в школьниках, которые насилуют своих одноклассниц, в силовиках, которые порядок нередко путают с кодексом тюремного поведения. Сталин жив, потому что мы – жертвы нашей несчастной истории, которую мы никогда не хотели узнать».
Принявший эту «религию либерализма» уже настроен на то, что КЗ призван цивилизовать Россию и ее граждан как «варваров» (программный образ), а «совок» они, «быдло» или «орки» – это уже ситуативные частности.
Именно в 90-е возникает столь значимый впоследствии и сигнализирующий о роковом разрыве «элиты» и «массы» семиотический маркер «быдла»: «Быдло — продукт разложения патриархального общества, помещенный в неадекватный ему урбанистический контекст и в окружение людей, представляющих личностную культуру <…> Утверждение образа “быдла” знаменует собой сумерки двухсотлетнего мифа “народа”. Загадка, над которой мучались, и идеал, от несовпадения с которым страдали поколения российских интеллигентов, — разгадана <…> Идущий на смену российскому интеллигенту буржуазный интеллектуал переосмысливает сакральные ценности своих предшественников. И в этом переосмыслении миф народа оборачивается быдлом».[6]
Напомним, что дискурсивный ответ несогласным готов заранее. Процитируем пассаж из книги того же И. Яковенко с характерным названием «Репрессивная культура» (2011): «Тот, кто мочится в лифте – варвар. Тот, кто презрительно дистанцируется от такой практики – человек цивилизации. В этой связи вспоминается один из эпизодов идеологической борьбы в Украине во время Оранжевой революции. Тогда в Киеве на стенах домов появились надписи “Не ссы в подъезде, ты не из Донецка”. Ход жестко пропагандистский, но удачный. Образ Донецка символизировал ориентированную на Россию часть украинского общества. Авторы слогана говорили своему читателю – мы не варвары, мы европейцы»[7]. Констатируем факт: либеральная научно-творческая интеллигенция, определявшая в постсоветское время культурное развитие страны, – это те, кто счёл (или счёл бы) такой образ удачным.
P.S. Мир изменился – но «идеологенция» та же. По-прежнему важны ненависть к «совку», убежденность в «отсталости» «тоталитарной» России, презрение к «рабской психологии» масс, к «победобесию», вера в свое особое предназначение, пусть и на руинах этой «постылой» страны…
Как быть, если твоя любимая идеология вошла в «неразрешимый» конфликт с твоим государством и самой Родиной? Самый простой «выход» – объявить свою страну Мордором, а свой народ – орками. Действительно, зачем рефлексировать? Понятно же, кто тут мыслящая элита, а кто – быдло! И «бывшая культурная элита» старается так, что даже новости об их стараниях вызывают у нормальных людей «испанский стыд». Поезд под Брянском? – «Это русские сами взорвали». Так вещают беглые бывшие журналисты, ныне – «русскоязычные ютуберы за еду» (как их негласно называют). Но ведь и четверть века назад многоэтажные дома в России тоже, согласно воплям демшизы, «взрывала ФСБ», перекладывая вину на «невинных» радикальных исламистов! А в начале 2000-х «всесоюзная бабка» А. Пугачева просто оправдывала террористов: «В войне, где страдают обе стороны... лучше во имя интересов людей, невинно страдающих и погибающих незнамо за что, лучше признать поражение в войне, чем так долго продлевать эту кровавую победу».
Ответ прост. Эта либеральная публика всегда была такой – просто сейчас ее безобразная коллективная физиономия не спрятана под масками респектабельности.
P.S. II. Я так и не добрался до заглавного образа – поэтому придется писать и часть III…
Лакербай Д.Л., канд. филол. наук, доцент кафедры отечественной филологии
В эссе использованы материалы статьи: Д. Иванов, Д. Лакербай. «Мутно небо, ночь мутна». «Литературное сегодня» и история литературы как дискурсивные проблемы // Вопросы литературы. 2024. № 4. – ставшей лауреатом премии журнала за 2024 год.
[1] Движение признано экстремистским и запрещено в России.
[2] Архангельский А. (лицо, признанное иноагентом в РФ). Назвать зло по имени // Перед лицом катастрофы: Сб. ст. Berlin: LIT Verlag, 2022. С. 25.
[3] Эпштейн М.Н. Ирония идеала. Парадоксы русской литературы: М.: Новое литературное обозрение, 2015. С. 4.
[4] Пелипенко А.А., Яковенко И.Г. Культура как система. М.: Языки русской культуры, 1998. С. 336–344.
[5]https://www.theatlantic.com/ideas/archive/2023/10/barbarism-israel-gaza-hamas-russia-war/675613/
[6] Яковенко И.Г. Россия и модернизация в 1990-е годы и последующий период: социально-культурное измерение. М.: Новые Знания, 2014. С. 314–315.
[7] Яковенко И. Г. Россия и репрессия: репрессивная компонента отечественной культуры. М.: Новый хронограф, 2011. С. 308.