— Если ты ещё раз всучишь моему мужу свою корзинку, я сама тебе пропишу чек. Прямо в лоб, — процедила Алина. — Он не твой персональный банкомат.
— Ты сейчас на взводе, — Вика закатила глаза, как будто Алина опять что-то не так поняла. — Я просто попросила Лёву взять мне пару пачек молока, а ты уже сцены устраиваешь.
Они стояли у подъезда — уставшие, раздражённые, с детьми и сумками в руках. На улице было серо, слякотно, и мелкий дождик пробирался под воротник. Не лучший момент для разговора, но он был уже неизбежен. Алина не могла больше молчать. Из неё прорывалось всё то, что копилось месяцами.
Лёва сидел в машине с младшей дочкой, слушал радио и делал вид, что не слышит. Но слышал, конечно. И знал, что, возможно, сейчас всё изменится.
Они с Викой дружили с детства. В школе — вместе списывали по биологии, в институте — устраивали бессонные ночи перед экзаменами, делили секреты и еду в общаге. Поступили в один вуз, только на разные факультеты. Алина — на педагогический, Вика — на рекламу и PR. Она просто хотела «куда-нибудь, где весело».
Весело было настолько, что Вика оказалась в положении на первом курсе и сделала аборт. По обоюдному с парнем решению, как она говорила, но потом ещё долго ходила с глазами, как у побитой собаки.
Алина же встретила Лёву на втором курсе. Он был на два года старше, учился в том же институте. Не красавец, но надёжный. Тот, кто позвонит, приедет, подставит плечо.
Сначала Вика смеялась:
— Ты чё, решила вместо аспирантуры выйти замуж?
Но потом резко сменила пластинку, когда Алина рассказала, что они подали заявление в ЗАГС.
Через три месяца Вика тоже пошла замуж. За Марка. Будто бы пытаясь догнать подругу.
Никто из её окружения этого Марка толком не знал. Он появился, как летний дождь — резко, шумно, внезапно. Поженились они спустя четыре недели после знакомства, потому что, как сказала Вика:
— Не хочу ждать, если чувствую, что это мой человек.
Чувства закончились примерно через три месяца. Остались крики, сцены, постоянные подозрения и надутые губы. Вика обожала внимание: флиртовала с официантами, бросала игривые взгляды продавцам, подавала неоднозначные намёки одногруппникам. Марк бесился.
Алина сначала пыталась не обращать внимания, но было всё сложнее игнорировать постоянные звонки, ругань и тотальный контроль в сторону подруги.
— Может, вы, ну… помягче друг с другом, — как-то сказала она на прогулке.
— Ага, скажи ещё спасибо, что он меня не бьёт, — усмехнулась Вика. — Хотя и это не за горами.
Они всё чаще гуляли только вдвоём — без мужей. Но и это не спасало. Марк звонил ей каждые пятнадцать минут, орал в трубку, требовал объяснений. Алина начала извиняться за Вику, объяснять, что подруга "не гуляет по мужикам", а просто проводит время в женской компании.
Потом Алина просто перестала звать Вику. Отношения медленно, но уверенно расползались по швам.
Когда Вика вдруг призналась, что беременна — уже без Марка, уже практически разведённая, — Алина растерялась. С одной стороны — испытывала жалость к подруге, с другой — терзалась каким-то нехорошим предчувствием.
— От кого? — спросила она тогда осторожно.
— Да это уже неважно. Он и сам не уверен, его ли, — Вика легкомысленно пожала плечами. — Я одна справлюсь. Не маленькая.
Ребёнка из роддома забирал Лёва. Вика тогда просила с таким выражением лица, что отказать было просто невозможно. Алина смотрела, как он помогает ей застегнуть куртку, как несёт её сумку — и где-то внутри у неё щёлкнуло.
Дальше всё пошло по накатанной. То лампочка перегорела, то розетку замкнуло, то интернет пропал. Лёва всё чинил. Он был из тех, кто не может смотреть, как кто-то нуждается в помощи, особенно если этот кто-то — из близких.
Алина ничего не говорила. Пока.
Однажды вечером, когда Алина уже укладывала детей, Лёва вернулся от Вики позже обычного.
— Долго возился? — спросила она, не глядя.
— Да у неё замок заклинил. Пришлось с дверью возиться. Ну и заодно с электрикой.
— Понятно.
Самым неприятным было то, что Вика будто имела виды на Лёву. Ничего криминального, но… флирт. Алина видела, как Вика с ним разговаривает. Этот тон — не сестринский, не дружеский. Ближе к «а вдруг получится».
Алина тогда сказала себе: «Ещё один раз, и я взорвусь». И вот этот раз наступил сегодня — когда она увидела, как Вика, стоя у кассы, вытаскивает последнюю банкноту и шепчет Лёве:
— Блин, не хватает. Ну ты же выручишь?
Он выручил. А Алина запомнила.
Теперь они стояли у подъезда, под мелким дождём. Дети хныкали, ветер трепал капюшоны.
— Вика, хватит. У нас трое детей. Я в декрете. Лёва работает на износ. Ты думаешь, у нас лишние деньги лежат в тумбочке для тебя?
— Ты всегда была жестокой, — Вика надулась. — Вам что, сложно помочь? Тебе-то легче.
Алина выдохнула. Её накрыло злостью и обидой. И страшным, выматывающим чувством вины. Будто ты плохая, если не хочешь быть вечно спасательницей. Если не хочешь отдавать мужа в аренду другой женщине.
Она промолчала. В тот раз. Не хотела казаться мелочной.
Дальше жизнь пошла по кругу: подгузники, пюре, стиралка, «мама, он меня толкнул» и «а можно мультик перед сном?». Алина вставала в семь утра, засыпала ближе к часу ночи. Вика всё так же всплывала «по мелочи»: просила то лампочку поменять, то на рынок подвезти, то из садика ребёнка забрать.
Лёва всё делал. Иногда ворчал, но всё равно ехал.
Он не был мягкотелым, но всегда откликался на чужую нужду. В своё время Алина полюбила его за это. Только вот с некоторых пор доброта мужа начала казаться ей не спасательной жилеткой, а прорехой в семейной лодке.
Было одно воскресенье, которое она запомнила особенно хорошо. Они с Викой встретились у супермаркета: договорились затариться на неделю и заодно выгулять детей. У входа Лёва предложил:
— Может, я с детьми у входа постою, а вы вдвоём пройдётесь? Быстрее будет.
Алина кивнула, и они с Викой зашли внутрь.
Сначала всё шло привычно. Вика весело комментировала ценники, набирала в тележку мясо, крупы, печенье, замороженные пельмени, как будто у неё за спиной не было долгов и троекратных напоминаний от управляющей компании.
У кассы, разумеется, выяснилось, что карты не хватает на тысячу с лишним. Как всегда.
— Сейчас-сейчас. Подождите, пожалуйста, — попросила Вика кассира.
Она не постеснялась метнуться к выходу. Алина наблюдала за этим с округлившимися глазами.
— Лёв, — позвала она с той же интонацией, с которой просила закрутить винт на двери. — У меня на карте минус, докинь, пожалуйста.
Он докинул. Молча, даже не посмотрев на Алину. Она тоже молчала. Только пальцы крепко сжали ручку корзинки. Устраивать драму перед очередью покупателей и продавцом было бы как-то... некрасиво.
Вечером, когда дети уснули, Алина долго лежала, уставившись в потолок. Она не плакала — нет. Просто грызла губу и пыталась не злиться. Но в груди всё бурлило. И обида, и бессилие, и ощущение, будто у неё кто-то без разрешения откусил кусок семьи.
На следующее утро она не выдержала. Лёва чистил кофемашину, когда она подошла.
— Можно вопрос? Почему ты всё это делаешь?
Он замер, повернулся к ней.
— В смысле?
— Я про Вику. Розетки, поездки, тележки. Ты не её муж. Ты мой. У нас трое детей, ты пашешь как лось. А ей — докинь, подбрось, помоги. Почему?
Лёва немного ссутулился. Видно было, что он не ожидал таких нападок.
— Я не знаю... — он пожал плечами. — Всё-таки твоя подруга. Не могу смотреть, как она одна мучается. Мне что, сложно?
— А тебе не сложно пятерых тянуть? — голос Алины стал чуть громче. — Трое детей, я в декрете. Ты приходишь домой и вместо того, чтобы лечь отдыхать, едешь к ней дверь чинить. Это не «помощь». Это уже наглость.
Лёва замолчал. Несколько секунд он просто смотрел в сторону, будто ждал, пока слова улягутся. Потом медленно выдохнул:
— Я просто не думал, что тебя это как-то смутит.
— А я не думала, что ты заведёшь себе гарем, — ответила она.
После этого разговор свернули. Но между ними повисло напряжение. Не злость, а скорее что-то болезненное, как заноза, которую пока никто не вытащил.
Через несколько дней они пошли на день рождения к общему другу. Вика вышла на балкон покурить, а Алина плохо себя почувствовала. Смахнула на усталость, но всё же решила подышать свежим воздухом. И у самого балкона она услышала голос Вики. Та болтала с кем-то по телефону.
— Ой, он такой надёжный. Если что, всегда поможет. Бегает ко мне по первой просьбе. Мне бы мужа такого. Может, и сложится что.
Алина застыла, как вкопанная. Она не расслышала, с кем шёл разговор, но интонация была настолько знакомой, настолько масляно-самодовольной, что сомнений не оставалось: Вика не просто пользовалась. Она рассматривала Лёву как запасной план.
Тогда она ничего не сказала. Ей нужно было загасить желание броситься на подругу, подобрать слова. Номер Вики она набрала только следующим вечером.
— Привет. Нам надо поговорить.
— Ну давай.
— Вика, хватит. Ты заходишь слишком далеко. Ты начинаешь лезть в мою семью.
Вика долго молчала. Потом фыркнула:
— Господи, что ты опять себе придумала? Я просто живу одна. Мне тяжело. Извините, что не родила себе троих и не сижу в декрете, как ты. Извините, что у меня нет мужа, который всё на себе тащит. Видимо, ты теперь считаешь, что я вообще должна исчезнуть?
— Да, — сказала Алина спокойно. — Просто исчезни из моей жизни. Потому что так больше не будет.
Разговор закончился быстро. Без истерик, без криков. Но в голосе Вики мелькнуло что-то новое. Это был страх. Она поняла, что её отшили навсегда.
В ту ночь Алина впервые за долгое время заснула без тревоги. Проснулась тоже раньше — не от звонков с просьбами, а просто сама. Открыла глаза и почувствовала, как что-то отлегло. Как будто большой и липкий пластырь наконец оторвали — с болью, но с облегчением.
Прошёл почти месяц. От Вики — ни звонка, ни сообщения. В соцсетях — тишина, будто она просто испарилась. Алина сначала ловила себя на мысли, что ждёт — может, появится, может, попытается оправдаться. Но нет. Ничего. И от этого становилось тревожнее, чем если бы та устроила очередной спектакль с упрёками.
Жизнь без Вики оказалась на удивление ровной. Без внезапных просьб, намёков, перекладывания чужих проблем на чужих мужей. Алина занималась детьми, стирала нескончаемые пижамы, успевала хотя бы через день помыть голову и даже краситься. Лёва перестал уезжать по вечерам и чаще просто валялся с ними в комнате, играя с детьми. Стало как-то свободнее дышать.
А потом всё оборвал звонок. Алина как раз укладывала детей, когда услышала, как Лёва бросает в трубку:
— Нет. Я не могу тебе помочь. И не должен. Всё, Вика, пока.
— Она? — спросила Алина, хотя уже знала.
Лёва кивнул. Долго молчал, потом вздохнул:
— У неё, говорит, проводку закоротило. Денег на мастера нет. Хотела, чтобы я по-быстрому заехал, глянул.
— Ты ей отказал?
— Да. Сказал, что это больше не работает. Что у нас семья, дети, и я не позволю ей больше лезть туда, где ей не место.
Алина слушала, и в ней всё медленно приходило в равновесие. Злость отступала, усталость расправлялась. На смену пришло то редкое чувство, которое бывает после долгого, выстраданного решения. Что да — всё правильно. Даже если больно.
— Думаешь, она поняла? — спросила она.
— Неважно, — отрезал Лёва. — Главное, что мы поняли.
Вечером они сидели вместе, не разговаривая, но и не нуждаясь в словах. Алина держала в руках чашку с остывшим чаем, Лёва лениво листал новости на телефоне. В доме было спокойно. Без пустоты, без напряжения — просто спокойно.
— Слушай, — вдруг сказала она. — Давай договоримся. Больше никаких друзей в нашей семье.
— В смысле?
— Ну, пусть будут рядом. Где-то поблизости. Но не в сердце.
Алина не знала, кому именно это говорит: Лёве или себе. Наверное, больше себе. Но одно она знала точно: больше она в свой дом друзей не пустит. Ей и так хватает проблем.