— Если она не выживет — я тебя выкорчую отсюда вместе с твоими кошками, поняла?! — Стас трясся от ярости, а соседка прятала глаза и жевала губу, как школьница, застуканная с сигаретой.
На крыльце было сыро — ночью прошёл дождь, и теперь доски под ногами скрипели, будто вздыхали вместе с хозяином. Стас стоял босиком, в шортах и футболке, совершенно не замечая ни холода, ни того, что из дома доносились слабые женские всхлипы.
Людмила Петровна, та самая соседка, сутулилась в своём цветастом халате, прижимая к груди пластиковый контейнер, в котором, возможно, и началась вся эта беда.
Прошлой ночью всё пошло под откос. Дарья как раз закончила вносить последние правки в дизайн-макет для клиента. Она работала удалённо, вечно вся в дедлайнах и кофе. Стас был на смене. В доме царила тишина. Только клавиатура негромко щёлкала да посапывала Джина, свернувшись клубком у дивана.
А потом — будто щёлкнул кто-то рубильником: сначала тревожный вздох, потом судорожное икание, а через минуту — уже рвота на полу. Джина пошатнулась, сделала два неуверенных шага в сторону и тут же легла обратно, тяжело дыша.
Дарья бросилась к ней с влажной тряпкой и телефоном одновременно. Через сорок минут они уже были в круглосуточной клинике, где ветеринар с усталыми глазами, даже не сняв перчатки от предыдущего пациента, принял Джину.
— Почки, — сказал он тихо, глядя на результаты УЗИ. — Острый криз. Может, еда, может — что-то хроническое. Нужны анализы, но сейчас важнее снять приступ.
Дарья кивала, но ничего не понимала. Как? Всё было нормально. Они не давали ничего нового, никаких случайных лакомств, никакого нового корма. Только то, что прописано — канадский холистик, привезённый по спецзаказу. Вода — фильтрованная. Лакомства — гипоаллергенные, и те по графику.
— Мы оставим её под капельницей. Надо переждать 24 часа. Пока — только наблюдение, — сказал врач.
Возвращение домой было как падение в пустоту. Одежда пахла клиникой. В голове гудело, как от удара током.
На кухне стояла полупустая миска. Еда — нетронутая. Хотя Джина никогда не оставляла корм. Никогда. Наверное, это началось ещё вечером.
Дарья уселась на стул и уставилась в телефон. Там — чат со Стасом. Он уже знал, но от этого было не легче.
Джина была просто собакой. Она была потерянной возможностью, призраком надежды. Появилась, когда Дарья и Стас уже перестали мечтать о ребёнке.
Дарья никогда не говорила это вслух, но после третьей неудачной попытки ЭКО она сломалась. Внутри — будто кто-то выжег всё тёплое. Потом была та осенняя поездка в приют. Просто посмотреть, просто подержать на поводке.
А Джина — чёрная, худая, с облезшей шерстью и глазами, в которых была не боль, а усталость — просто села к её ногам и замерла. Не прыгала, не просилась, просто — будто выбрала. Тогда Дарья даже заплакала. Лила слёзы не по собаке, а по потерянной мечте. Она подумала, что, быть может, можно вложить свою любовь во что-то иное, раз уж не сложилось.
Через две недели собака уже спала у них в спальне. На старом кресле, с пледом, который раньше был приготовлен для того самого малыша, который так и не появился. Джина была со своей историей, но они выхаживали её, лечили. Массировали лапы после операций. Регулярно возили к ветеринару, потому что проблемы с почками были уже тогда.
Соседи смотрели косо. Особенно на летней даче, куда пара уезжала на сезон. Некоторые крутили пальцем у виска, Мол, корм с олениной, говоришь? У собаки?
Но Дарья и Стас жили иначе. Они не могли иначе. Джина была их способом дышать полной грудью.
Стас уже вернулся, мрачный, молчаливый, с глазами, в которых читалась злость на грани бешенства. Он молчал. Только достал сигарету, хотя бросил курить два года назад.
А потом — пришла она. Людмила Петровна. С её халатом, с пустыми глазами, с контейнером. И с оправданием, которое сорвало последние тормоза.
— Дарья... — начала она неуверенно. — Мне очень стыдно. Я тут… вспомнила. Я позавчера дала шпроты вашей собаке. Баночку. Обычную. Думала, чего с ней будет-то…
Дарья замерла. Не вскрикнула, не отшатнулась. Просто смотрела на соседку так, как человек смотрит на провал в полу под ногами — не сразу осознавая, что земля уже не держит.
Шпроты. Рыба. Соль. С их-то почками.
— Зачем?!
— Я... ну она выглядела такой голодной... подошла, понюхала… Я и подумала, что вы просто… ну, слишком всё усложняете...
— Мы тебе тысячу раз говорили, что у неё больные почки! — не выдержал Стас.
Людмила отшатнулась, сжала тряпку в кулаке. Дарья всё ещё молчала, только губы дрожали.
— Я не со зла... — пробормотала соседка. — Я просто… ну, это же собака… вы с ней как с младенцем…
— Ты её, возможно, убила своим этим «просто»! — выкрикнула наконец Дарья. — Она у нас шла на поправку годами! Мы с ней через чёрт знает что прошли!
Людмила растерянно моргала, не находя, что ответить. Что бы она ни сказала — звучало бы оскорблением. Через секунду она просто повернулась и почти побежала к себе, спотыкаясь.
Стас тяжело выдохнул, прошёлся по участку, будто пытаясь согнать ярость в землю. Потом резко свернул к забору — к тому самому месту, где пару раз Джина задерживалась подозрительно долго. Он присел, оглядел низ — и выругался.
Под забором зияла ямка. Не просто случайная выбоина от дождя — большая, разрытая, утоптанная лапами нора, уходящая под сетку. Пролезть могла только собака — и явно не один раз.
— Вот, — сквозь зубы бросил он. — Вот как она туда попадала.
Дарья подошла, заглянула — действительно, подкоп. Она обхватила себя руками. И как долго-то это продолжалось?
— Помнишь, когда ты гулял с ней и она пыталась взять что-то с земли? А эта… — голос дрогнул, — эта бабка прямо при тебе пыталась её «Педигри» накормить.
Стас кивнул.
— Я тогда сказал ей: нельзя. Она тогда ещё усмехнулась, типа — с ума сошли вы, городские. Это же пёс, не человек, корм-то собачий. Да если бы она знала, через сколько врачей мы её протащили, сколько раз мы думали, что не выживет…
— А ей всё равно, — хрипло добавила Дарья. — Потому что «голодной показалась».
Они долго молчали. Лишь ветер шелестел листьями в огороде и хлопал дверцей сарая, словно поддакивая: да, да, вот так всё и бывает. Понимание пришло не сразу, но было отрезвляющим — никто, кроме них, не будет так же переживать за Джину. Ни соседи, ни ветеринары, ни бабушки с добрыми глазами.
Прошла неделя. Джина уже была дома, но двигалась вяло, осторожно, будто каждый шаг отдавался эхом в теле. Её лапы всё ещё дрожали после капельниц, и взгляд стал не таким ярким, как прежде. Дарья почти не отходила от неё, ловя каждое дыхание, каждую реакцию. В доме царила тишина — не уютная, а какая-то натянутая, тревожная, как в ожидании результатов анализа.
Даже Стас, обычно прямолинейный и вспыльчивый, стал мягче. Он не раздражался, когда Дарья в третий раз за утро проверяла, прикоснулась ли Джина к еде.
Подкоп под забором закопали тщательно, надёжно. Саша закрепил сетку на случай, если Джина опять решит поиграть в археолога. Дарья, не дожидаясь второго случая, заказала недорогую камеру и повесила на угол дома. Лучше паранойя, чем очередной ночной ад.
Людмилу Петровну никто не видел. Ни на грядках, ни на лавочке у калитки, где она раньше коротала вечера с клубничным вареньем и радиоприёмником. Только пару раз Дарья замечала, как в окне шевелилась занавеска — слишком быстро, чтобы просто от ветра. Очевидно, соседка теперь сама сторонилась их взгляда. Или стыдилась. Или злилась — кто её разберёт.
Дарья поймала себя на мысли, что не чувствует злобы. В голове всё чаще всплывали обрывки разговоров, где Людмила рассказывала о своём покойном муже, о дочке, уехавшей за границу, о внучке, которую не видела три года. Всё это звучало тогда между делом, почти без интонации, но теперь вдруг приобретало вес. Быть одной — непросто.
— Знаешь, — сказала как-то Дарья, когда они со Стасом ужинали молча, а Джина лежала у ног, поджав лапы. — Я думаю, ей тоже тяжело. Она, наверное, думала, что делает добро. Не подумала просто, к чему оно может привести.
Саша не сразу ответил. Он доел кусок курицы, вытер руки о салфетку, потом посмотрел прямо на жену.
— Хочешь пожалеть? Жалей. Но мы почти потеряли Джину. И никакого «она просто добрая бабушка» быть не должно. Добрые люди не игнорируют просьбы, от которых зависит чья-то жизнь.
Он был прав. Это и останавливало Дарью от попыток оправдать случившееся. Пожалеть можно, да. Но оправдать — вряд ли.
На третий вечер после этого разговора в их забор постучали. Соседка стояла в том же халате, вязаном берете и с собакой. На лице — ни мольбы, ни покаяния, ни злобы. Только усталость и, может быть, доля сожаления.
— Она опять прокопала, — сказала тихо. — Я не трогала. Просто увидела и привела. Думала, вы переживаете.
Саша подошёл ближе. Джина вильнула хвостом, но как-то сдержанно, без прежней бурной радости. Она обнюхала хозяев, потёрлась о Дарью, но при этом продолжала поглядывать на Людмилу через плечо — с лёгкой настороженностью.
— Спасибо, — коротко сказал Саша. Не резко, не тепло — просто констатация.
Потом повернулся, и они с Джиной зашли в дом. Людмила осталась стоять за забором пару секунд, потом молча пошла к себе, держа руки за спиной. Спина — чуть согнутая, шаг — чуть медленнее, чем обычно.
Дарья смотрела ей вслед, пока та не скрылась за калиткой. Потом медленно выдохнула, и, обернувшись к мужу, произнесла:
— Она поняла. Но слишком поздно.
Саша кивнул, обнял жену за плечи и, не отпуская, ответил:
— Хотя бы так.