— Позавтракай, — голос Ларисы был прохладным, как стекло уличного фонаря после зимней ночи. Она двигалась по кухне так, будто расставляла мины, а не тарелки.
Олег почти машинально потянулся за шахматной фигурой, что валялась на подоконнике — старым белым конём. Её шатающаяся подошва напомнила: когда-то они играли по субботам, дети хлопали крышкой коробки, а Лариса говорила: «Любишь рисковать даже на кухне…» Теперь игра была заброшена. Хотя фигуры оставались — как накопившаяся пыль.
— Ты сегодня задержишься? — Лариса не улыбалась, смотрела в чашку.
— Не знаю, — врёт уже не первый раз. Захотелось выйти за дверь и не возвращаться.
* Двадцать лет назад*
Тесная «однушка», запах свежих пирожков и его старый синий рюкзак. Олег в простом свитере, с зонтом в руке. Лариса тогда впервые поймала себя на мысли: «Пусть ничего в доме, но с ним весело, будто всё только начинается». Они засыпали под кассетник, записывали друг другу на диктофон признания, смеялись над бытовыми неурядицами.
— Как думаешь, мы когда-нибудь станем чужими? — спросила она однажды после ссоры.
— Нет, — Олег поцеловал её нос, — Потому что ты — мой главный противник и единственный союзник.
Воспоминания полоснули: когда же разрушилось чувство единой команды? Она загорела от дурной догадки: что, если между ними теперь ничего, кроме ритуалов и страха пустоты?
Олег вспомнил, как впервые испугался не её гнева, а безразличия. Тогда заболел их младший сын Кирилл, неделя бессонных ночей. Лариса рыдала в ванной — он пытался подбодрить словами, а выбрался сказать только: «Мы справимся». Давно ли все разговоры стали похожи на отчёты? Давно ли единственный союзник превратился в контролёра?
Его нынешние прогулки — жалкая замена разговору: легче шагать по асфальту, чем разбирать про себя старые обиды.
Олег заметил чашу весов: или говорить, или окончательно исчезнуть за стеной чужого присутствия. Но страх быть слабым оказался сильнее.
Он пришёл домой раньше без предупреждения — якобы сломался замок в офисе. Услышал в кухне приглушённый смех и почувствовал острое: его не ждут. Так тише, без скандалов. Старый приятель Костя ушёл, едва его увидев. Лариса, не моргнув глазом, достала новую порцию ужина: "Для тебя оставила". Вместо благодарности он снова замкнулся. Её прозрачность раздражала.
Вчера, рассовывая по полкам ключи и записки, она нащупала между документами чужие часы. Старые, с царапиной на стекле и женской гравировкой: "За твою победу — М." Сердце ушло в пятки. Олег никогда не носил женские подарки.
Лариса, найдя те часы, весь вечер перебирала прошлое. Женская интуиция вещала: что-то не так в этой находке, но мысли всё равно приводили не к Олегу, а к себе — теперь она к нему ревновала всё: работу, одиночество, внезапные порывы уйти в себя.
Проверяя его карманы, она вдруг вспомнила, как когда-то ловила себя на другой мысли: «Как мне повезло — мы всегда вместе». А теперь казалось, что между ними километры холода, а самые страшные секреты не про измену, а про усталость.
В вечер, когда Олег зашёл неожиданно, воспоминаниями окатила ностальгия: посудная тряпка пахла яблоками, как когда-то детский сок, и он снова ощутил укол боли, что всё лучшее осталось позади. Вытянув из ящика шахматного коня, подбросил в ладони — символ доверия и риска. Положил на стол.
— Ты помнишь, как мы играли? — спросил вдруг неожиданно мягко.
— Тогда мы ещё разговаривали друг с другом… — Лариса едва заметно улыбнулась.
Два их одиночества встретились в этом вопросе — наконец-то.
С признанием Олега про внутреннюю пустоту уволенного инженера, про то, как сложно быть ненужным даже семье, слёзы Ларисы лились уже не из обиды, а из сострадания. Она взяла его руки в свои — как спасительный круг, хотя раньше стыдилась именно за это: что вынуждена спасать, а не спасаться.
Олег вытащил коня из кармана и поставил на доску:
— Давай сыграем? Если честно — я ни разу не выигрывал, когда играл всерьёз.
Игра длилась до рассвета. Они не говорили о прошлом, не выясняли отношений — просто были вместе. И оба впервые поняли: самое ценное на свете — не победа, а право ошибаться при любимом человеке.
---
В семейной драме самое страшное — не предательство, а страх быть услышанным. Но честь по-настоящему сильных — признать, где слаб, и начать доверять снова. Пусть даже с того места, где осталась единственная фигура на доске.
Ещё читают:
Счастье начинается с себя. История о том, как одна фраза сына изменила мою судьбу