Я знал, что установка была нестабильна. Но когда в ту ночь из зеркала раздался хриплый голос — не по рации, не по приборам, а прямо в голове — я понял, что мы не просто экспериментируем, а открыли что-то, что давно должно было остаться закрытым.
Устройство дрогнуло, воздух завибрировал, как будто пространство само напряглось. А утром, когда мы сверили данные с обсерваторией, стало ясно: сигнал, зафиксированный во время вспышки, не остался в пределах станции. Он ушёл вверх, сквозь атмосферу — и отразился на орбите. Каждые 88 минут. Повторно. Без сбоя. Как будто кто-то… ждал ответа.
Я тогда был младшим научным сотрудником. Институт назывался длинно и путано, но в народе его звали просто «второй корпус», или «там где козыревцы». Это был январь девяносто первого, слякоть, ветер, дача под Новосибирском, три электрических обогревателя и металлический цилиндр в центре бетонного бокса. Нам запрещали говорить слово «зеркало». Официально установка проходила как «рефлекторная камера временных градиентов».
Я попал туда случайно. Сидел на кафедре биофизики, ковырялся с датчиками кожи. Пришел вызов: нужна помощь со снятием газоразрядных данных. Условия — командировка, оплата, допуск второй степени, но без права переписки. Я согласился, потому что тогда было всё равно — после защиты жизнь зависла.
Первая смена прошла тихо, хотя ещё за день до этого в коридоре слышались щелчки реле без подачи питания, а охранник на проходной сказал, что вчера ночью видел, как кто-то шёл по периметру — и растворился в воздухе. Мы списали это на усталость, перегруз, замыкания в проводке.
Но осадок остался. Внутрь «спирали» (нам запрещали её так называть, но она и правда выглядела как полтора витка из алюминия) заходил инженер, фиксировались показания ЭЭГ, кожно-гальванические рефлексы, аура — по методу Кирлиана.
Потом происходило странное: субъекты описывали одинаковые образы, не сговариваясь. Тонкие светящиеся знаки, похожие на шумерские, появлялись почти сразу после входа в установку — едва только доброволец начинал терять ощущение времени. Их контуры были изломаны, но симметричны, будто кто-то выжигал их светом на внутренней стороне век.
Один из наблюдателей сказал, что видел, как эти знаки будто бы пульсировали, перекликались между собой. Я тогда впервые почувствовал холод, не от воздуха, а будто изнутри, как будто не мы смотрим на знаки, а они — на нас. Я думал — внушение, как обычно. Но потом один из добровольцев описал то, чего не было в протоколе. Символ — квадрат в квадрате, словно пиктограмма. Мы проверили. Никто его не рисовал. Ни на входе, ни в процессе. А он появился у нескольких.
На третьи сутки нам подключили внешнюю антенну — длинную металлическую дугу с сегментами, похожими на старые телевизионные «усы», только вчетверо больше. Устанавливали её двое техников в серых комбинезонах, явно не из нашей группы — никто из них не представился, один постоянно курил, второй молчал и глядел в землю. Сказали — временно, «для стабилизации ионосферы», хотя никто из наших не смог точно объяснить, что это значит.
В кулуарах обсуждали, что антенна могла быть связана с попыткой зафиксировать внешний отклик, не то в спектре ультракоротких волн, не то в инфразвуке. Когда она заработала, из коридора слышался лёгкий гул, как от старого трансформатора. Но приборы вдруг начали фоново фиксировать симметричные шумы, как будто кто-то пытается наладить канал связи.
Трофимов говорил — для стабилизации ионосферы. А ночью началась буря. Не атмосферная — магнитная. И тогда впервые зафиксировали вспышку над куполом установки. Электрический разряд вспыхнул и будто ушёл вверх. Геофизики из соседнего посёлка доложили о всплеске. Мы смеялись — думали совпадение.
На четвёртую ночь был эксперимент с так называемым телепатическим мостом. Диксон — Новосибирск. Шумерские символы. Мы отправили четыре знака. Получили десять. Из них семь не отправлялись, но совпали с библиотекой табличек из архива Лувра. Кто-то пошутил — «Кто-то ещё на линии».
Я не смеялся. В пятую ночь я дежурил один. Внутри был человек из группы Козначаева. Он вошёл, замер в кресле. Через минуту приборы зашкалили. Газоразрядный след стал белым. Я почувствовал резкий запах озона, и тогда… зеркало дрогнуло. Не просто визуально или механически — а как будто вся структура окружающей реальности повела себя странно. Приборы сработали не синхронно, будто зависли, а потом резко прыгнули. В ушах заложило, и появился металлический привкус во рту.
Было ощущение, будто кто-то давит на грудь изнутри. Одновременно с этим на мониторе мгновенно вспыхнули шумы, сложившиеся в тот самый квадрат в квадрате — тот, что видели раньше субъекты внутри установки. Время будто замедлилось. Я знал, что сейчас он откроет глаза. И он их открыл. Не физически — в голове. Как будто время растянулось. Я видел как бы заранее, что он сейчас откроет глаза. И он их открыл — в ту же секунду.
Он шёл ко мне, шатаясь, и сказал: «Он меня видел». Я переспросил — кто? Он ответил: «Тот, кто там, за…» — и упал. Без сознания. Его увезли, а меня на следующее утро вызвали к замдиректора. Разговор был сухой: вы подписали, мол, протокол. Никаких деталей. Всё засекречено. Архив передан в другой отдел. Работы приостанавливаются.
Через неделю я вернулся в город. А через полгода позвонил тот инженер, который заходил в спираль в первую смену. Он сказал: «Ты слышал? Установку демонтировали. И знаешь, что странно? Сигнал, который мы ловили — его нашли астрономы. Один из них, профессор с обсерватории под Иркутском, связался с коллегами после того, как зафиксировал повторяющийся импульс, идущий не из космоса, а наоборот — в сторону дальнего пояса.
По совпадению — частота, форма и ритм идеально совпадали с нашими экспериментальными пиками. Через два дня он прислал факс: "Это не отражение. Это исходящий сигнал. Кто-то или что-то отвечает, но в не ту сторону". Это была последняя связь с ним. Дальше — молчание. Только не здесь. А с орбиты. Он идёт с Земли, и каждые 88 минут повторяется. Угасает. Но не исчезает».
Сейчас мне 58. Я храню копии газоразрядных фотографий, хотя по закону не имею права. Иногда ночью кажется, будто зеркало не демонтировали. А просто развернули в другую сторону. И кто-то всё ещё смотрит. Только теперь — не мы на них, а они на нас.
Я это всё пишу не потому, что хочу что-то доказать. А потому что, возможно, это повторится. А тогда… не делайте мою ошибку. Не смотрите в центр слишком долго.