Я долго не могла вспомнить его лицо. Только ощущения оставались — будто где-то рядом есть кто-то, кому я больше всех нужна. Будто во мне осталась тень чьего-то дыхания. И иногда, когда я засыпала, чувствовала — он стоит у двери. Просто стоит. Не злится. Не укоряет. Просто ждёт.
Мне было двадцать два. Весна. Тогда казалось — всё ещё впереди. И карьера, и поездки, и любовь, которая обязательно будет большой и правильной. С Сашкой мы встречались полгода. Он был красивый, шумный, с уверенными руками. Не обещал ничего, просто говорил: «Живи как хочешь». И я жила.
А потом две полоски. Первое — удивление. Потом страх. А потом — глухое одиночество.
— У тебя же ещё вся жизнь, — сказала мама. — Ты не знаешь, с кем связалась. Он не тот человек, с которым можно растить ребёнка.
Саша только усмехнулся:
— Ну, это твоё дело. Я тебя не держу.
Я тогда долго смотрела на белый потолок в поликлинике. В кабинете пахло спиртом, и за стенкой плакала женщина. Мне хотелось уйти. Но ноги не слушались.
Я вышла с ватой под рукой и бесконечной тишиной внутри.
Первые годы я не думала об этом. Вернее, старалась не думать. Учёба, переезд, новые отношения, потом работа, какие-то командировки, корпоративы, шум, суета, вроде бы даже смех. Но иногда… Иногда я просыпалась среди ночи от чьего-то взгляда. Сначала думала — кошка. Потом решила, что фантазия разыгралась.
Однажды в магазине я увидела мальчика. Лет семи. Худенький, с серьёзными глазами. Он смотрел прямо на меня. Не так, как дети обычно смотрят на чужих — без интереса. А как будто знал. Я улыбнулась — он отвернулся. Мама его позвала, и они ушли. А я осталась. Стояла среди полок с макаронами и чувствовала — дрожат колени.
Позже мне снился сон. Я сижу в парке, на скамейке. Рядом мальчик. Он держит меня за руку и говорит:
— Ты теперь не плачешь. Это хорошо.
Я проснулась в слезах. Такого тепла я не чувствовала никогда. И в то же время — такой пустоты.
Со временем сны стали приходить чаще. Всегда по-разному, но с ним. Он рос. Сначала был крохой, потом — мальчишкой с тетрадкой. Однажды пришёл в школьной форме.
— Как в школе? — спросила я во сне.
— Хорошо. Я люблю читать. Особенно про звёзды.
Он не знал, что я в детстве тоже мечтала стать астрономом. Никогда об этом никому не рассказывала. Ни мужу, ни подругам. Только бабушке. И то — мимоходом.
А ещё он был левшой. Как мой отец. Только я сама об этом вспомнила недавно — когда увидела, как мальчик пишет во сне.
С мужем у нас так и не вышло. Вроде бы любили, но будто каждый по-своему. Дети не получались. Прошли обследования. Всё вроде бы нормально. Но беременностей не было.
Иногда мне казалось — это наказание. А потом — что, может, просто другой путь. Но одно знала точно: каждый раз, когда жизнь сжималась в комок, он приходил.
Когда умерла мама, он подошёл во сне, сел рядом, обнял и сказал:
— Ты всё равно не одна.
Я тогда проснулась, уткнувшись в подушку. Никому об этом не рассказывала. Не поверили бы. Или посоветовали бы психолога.
Но однажды не удержалась. Рассказала Тане, старой подруге. Она молчала долго, а потом вздохнула:
— У меня тоже был. Дочка. Мы с мужем тогда развелись, я осталась одна… Знаешь, я думаю, они всё равно приходят. Просто не в этот мир.
Теперь я верю в это. Не сразу. Но теперь точно — да. Потому что он продолжает сниться. Спокойно. По-доброму. Не обвиняет. Просто живёт рядом. В снах. И в сердце. Я чувствую его, когда стою у окна, когда иду одна по улице, когда вижу мальчишек с рюкзаками.
Недавно приснился снова. Уже совсем взрослый. Высокий, плечистый. Смотрит, улыбается.
— Мам, всё хорошо, — говорит. — Ты не бойся.
Я проснулась и впервые не плакала. Было светло. На улице пели птицы. А в комнате стояла тишина, такая ясная, что в ней, кажется, можно было услышать, как бьётся сердце. Моё. И, может быть, его. Где-то рядом. За гранью сна.
И я шепчу в пустоту:
— Прости.
И слышу в ответ:
— Я давно простил.