Когда я вышла замуж за Сашу, мама вздохнула, будто прощалась со мной. Не от счастья — от тревоги. Я помню, как она стояла у окна, в старом платье с синими ромашками, и не улыбалась даже на фото. Все говорили: «Жених что надо! Врач, статный, с квартирой». А она смотрела на меня и говорила только одно: «Не такой он, как ты думаешь. Открывай глаза, пока не поздно».
Но я не слушала. Я была влюблена. Не до слёз, не до дрожи — тихо, уверенно, как бывает у людей, которым кажется, что они нашли своё. Он знал, где купить вкусные эклеры, не забывал поздравлять мою тётю с днём рождения и всегда встречал меня у метро. А потом был ЗАГС, две сменные пары туфель, пьяный дядя Лёня и моя мама, которая сидела в углу и не подходила к молодожёнам.
Саша был хорошим мужем. Почти. Только иногда бывал резким. Не бил — но говорил так, что я потом по три дня молчала. Он не терпел споров, не любил, когда я что-то забывала, и никогда не мыл за собой чашку. Я всё это терпела, потому что думала: ну а у кого иначе? Мы живём вместе, у нас сын, у нас ипотека. А мама всё повторяла: «Ты сама выбрала».
Когда я решилась уйти, она не пришла. Мы с Сашей ссорились тогда до крика. Он швырнул тарелку в стену, а я, стоя посреди кухни, вдруг поняла: всё, больше не могу. Я собрала сына, чемодан, документы — и поехала к маме. Она открыла дверь, глянула на нас — и сказала:
— Назад не придумаешь. Живи, как хочешь. Но ты сама виновата.
Потом много лет она это повторяла. На каждый мой вопрос: «Почему ты не защитила?», она отвечала: «Ты выбрала. Ты сама лезла в это». И хоть мне было уже за сорок, я чувствовала себя той самой девочкой, что однажды «ослушалась».
Сын вырос. Я снова вышла замуж — спокойно, без пышностей. Мама с новым мужем почти не общалась, только вздыхала, когда он заходил за мной: «Ну хоть не кричит — и на том спасибо». А я устала оправдываться.
Мы стали видеться реже. Я работала, она болела. Сначала давление, потом сердце. Лежала дома, телевизор гудел с утра до вечера, и она всё чаще звала меня не по имени, а просто: «Ты». Я приходила — варила ей бульоны, убирала, ставила лекарства по часам. А она, как ни странно, только тогда стала мягче. Даже иногда говорила: «Спасибо, дочка». От этого у меня ком вставал в горле.
В один из таких дней я пришла и поняла — что-то не так. Она лежала тихо, не включала телевизор, не просила воды. Я зашла в комнату — и она позвала меня по имени. Не «ты», не «эй». Полным голосом, спокойно: «Лена». Я села рядом.
— Помнишь, как вы развелись?
— Конечно, помню, — я вздохнула. — И как ты тогда меня выгнала из кухни, тоже помню.
Она закрыла глаза.
— Я тогда не знала, как тебе сказать. А потом — стало поздно.
— Что сказать?
Она долго молчала. Потом сказала тихо:
— Он ко мне приходил. Перед разводом. Я тогда одна была дома. Пришёл, сел, стал говорить. Говорил, что ты — неблагодарная, что ты не держишь дом, что сына не воспитываешь. А потом сказал, что у него есть другая. Мол, молодая, без претензий, без твоих вечных вопросов.
Я смотрела на неё, не веря.
— Почему ты мне не сказала?
— А что бы ты сделала? Вернулась бы? Или побежала скандалить? Я испугалась. Подумала — ну всё, если узнаешь, совсем рухнешь. Я решила: лучше ты уйдёшь сама. Лучше я буду плохой. Пусть ты на меня обидишься — но останешься целая. Понимаешь?
Я ничего не отвечала. Только чувствовала, как дрожит подбородок.
— Прости меня, — сказала она. — Я не умела по-другому.
Через два дня её не стало.
На похоронах было тихо. Несколько соседок, пара моих подруг, сын с женой. Я стояла у гроба и думала: сколько лет ушло, чтобы понять, что мама меня не осуждала — а спасала.
Когда все разошлись, я села у её окна, того самого, где она когда-то стояла в платье с ромашками. И вдруг поняла, что люблю её. Несмотря ни на что. Или, может быть, именно за это — за странную, колючую, неудобную любовь, которую она прятала за упрёками.
Теперь я живу в её квартире. Иногда вижу её в зеркале — в том, как поправляю волосы или вздыхаю перед сном. И каждый раз шепчу:
— Я всё поняла. Поздно. Но поняла.