От автора
Те читатели, кто знаком с моим персонажем рассказов о Пашке, узнают и его, и других героев, хотя это произведение самодостаточно и повествует о первом влечении, первой взаимности, первом недоопыте и разочаровании, а также о первой искренней и ошеломительной любови… Эмоциональные, связанные между собой, местами откровенные новеллы о юношеской искренности, о наивности, о преодолении первых чувственных преград.
первой любви посвящается
Основано на реальных событиях. Имена действующих лиц, названия городов и учреждений намеренно изменены. Любое совпадение – случайно.
***
Событие, сподвигшее меня совершено спонтанно написать эти две новеллы, бурно разбередившее мою память, произошло совсем недавно, но речь пойдёт о временах моей юности. Кто же не помнит свою первую любовь и свой первый раз? Первое трепетное прикосновение к объекту своей страсти. Первый робкий поцелуй. Первое волнительное «я тебя люблю». Первое восторженное предвкушение вожделенного события. И, наконец, самое первое преодоление преграды в чувственно иную жизнь. Сколько было, есть и будет на этом грешном свете любовных пар, столько же будет историй о том самом первом разе. Историй прекрасных, похотливых, безразличных, трагичных… Разных!
***
– Яшка, ну, отстань! Ах! Прекрати! Яшка, ну, какой ты… ну, тебя… хи-хи-хи…
– Полинка, ну, что такого, я же тихонько…
На эскалаторе несколькими ступеньками выше меня хихикала милая барышня, которую обнимал довольно крепкий юноша. Мо́лодец норовил поцеловать девушку, не слишком уворачивающуюся от его настойчивых губ.
Я стоял спиной к спуску и держал перед собой за руку почти четырёхлетнего внучка Петьку. Мальчонка, самостоятельно стоя на ступеньке выше меня, как того пожелал сам, весело щебетал о каких-то важных событиях в своём детском саду. При этом я внимательно его слушал и задавал наводящие вопросы, действительно, а не формально, интересуясь его делами. Жеманные сдержанные возгласы девушки заставили меня посмотреть наверх. Озорно улыбающееся девичье личико вынырнуло из-под короткой стрижки парня, и её выразительно-блестящие глаза невольно встретились с моими. Барышня внезапно смутилась так, как это могут делать только невинные девушки, неизбалованные мужским вниманием, к тому же, не имеющие присущей многим молодым той нарочитой наглости, позволяющей запросто выходить за рамки общепринятых норм поведения. Моментально уткнувшись своему кавалеру в плечо и приобняв его обеими руками за спину, она, краснея, шепнула:
– Яшка, перестань, на нас же люди смотрят!
– Да, ну и что? – чуть гнусавил парень. – Я же люблю тебя, Полинка.
Я отвёл взгляд, дабы не смущать девчонку и внутренне порадовался за этих юнцов, слегка улыбнувшись. Эскалатор оказался коротким, и мы с без умолку болтающим Петькой сошли с него в нижний вестибюль станции. Чуть отойдя с внуком в сторонку, я украдкой пронаблюдал за той обнимающейся и хихикающей парочкой. Юные, лет шестнадцати или семнадцати оба, не старше. Симпатичные. Счастливые. Но вот, что меня во всей этой обычной милой ситуации зацепило. Не пышущая юность этих влюблённых, не внешность девушки или юноши, напомнивших мне кого-то из прошлого, даже не искреннее девичье смущение или настойчивость уже в скором мужчины. Нет. Имена. Яшка и Полинка.
Кто-то сказал, что признаком подкрадывающейся старости является радость за любовные чувства молодых, умиление их поведением и искреннее желание им взаимного счастья. Возможно. Но я сам был в их возрасте всего-то треть века назад. Буквально вчера! Неужели жизнь столь быстротечна, и я уже старею? Да я же фору любому юнцу дам! Вот уже несколько лет после того, как дочь вышла замуж, мы с женой переживаем вторую молодость со всеми вытекающими из этого простого определения. Внука периодически забираем на выходные к себе на дачу, чтобы дать и своим детям побыть вместе наедине… со всеми жарко вытекающими…
Яшка! Полинка! Как же давно я не слышал этих имён. Мы с Петькой сели в электричку метро, везущую нас на вокзал. Потом будет электропоезд за город и пара километров по ароматно пахнущему летнему лесу, пряно-цветущему лугу и берегу тихой речушки до нашей дачи, где ждала нас моя жена, бабушка Петьки.
Яшка! Полинка! Ну просто звоном колокола, щелчком хлыста эти имена, сказанные этими ребятишками именно в той манере, тем тоном, всколыхнули во мне всю ту врезавшуюся с юного возраста чувственную память. Время уже подёрнуло туманной, скрывающей мелочи пылью те времена, но теперь эти два простых слова «Яшка» и «Полинка» будто стряхнули мглу былого, остро и болезненно обнажив все детали событий, связывающие эти имена с прошлым. Слушая задорную болтовню Петьки, не забывая поддерживать с ним беседу на всём пути на дачу, я исподволь начал вспоминать свои те яркие и бурные переживания.
Разумеется, сейчас в зрелости, вспоминая и описывая события юности, невозможно обойтись без переосмысления, переоценки и выводов, преломлённых через призму жизненного опыта и прожитых лет.
Ну, кони моей памяти, поехали, только не слишком быстро, иначе, не вспомню все подробности.
Эпиграф: «Каждый выбирает для себя
Женщину, религию, дорогу»…
Юрий Левитанский, 1983 г.
***
Разгар перестройки. Гласность, плюрализм и прочие малопонятные нам, подросткам, атрибуты новых времён, ведь мы жили среди всего этого и воспринимали, как само собой разумеющееся. Пятнадцатилетним пацаном я перешёл в девятый класс. На линейке первого сентября, весело беседуя со своим другом Мишкой, заметил среди своих старых одноклассников, перешедших из восьмого, много новичков. Особое внимание привлекла одна новенькая. Моё природное любопытство заставило меня внимательно разглядывать эту девочку. Какую там девочку! На фоне моих одноклассниц она смотрелась, как взрослая. Полностью развитая, плотная, но отнюдь не толстая, не маленькая и не дылда, аккурат моего роста. Я стыдливо заставлял себя отворачиваться и не смотреть на неё, когда вдруг тоже ловил её взгляд на своей персоне. Но глаза упрямо тянулись к её сногсшибательной груди, покрытой коричневой кофточкой и белым парадным фартуком, как положено было у советских школьниц. Только она одна была, как младшая школьница, в то время, как остальные девчонки щеголяли в синих прямых юбках и пиджаках старших учениц. Эдакий контраст детскости и взрослости в её внешнем виде не оставил меня равнодушным. Ниже хорошо просматриваемой талии расходились покатые бёдра, а сзади школьная одежда подчёркивала великолепную линию плотных её форм. Крупные пухлые алые губы, курносый носик, румяные, но не круглые щёки и сумасшедшие по своей красоте карие глаза. Сначала, я ненароком решил, что она накрашена запрещённой в школе косметикой, но, приглядевшись, догадался – она ей и не нужна. Иными словами, кровь с молоком, да и только. Словно сошедшая с картин фламандских художников роскошная красавица! Какая там речь директора и болтовня пацанов-друзей за спиной? Только она!
Наверняка, мой вид был абсолютно глупый и, значит, чем-то милый, а поэтому, видимо, понравился ей. Иначе как объяснить, что, когда она в очередной раз слегка повернула свою статную голову с длинным, почти до плеч, каре в мою сторону, вдруг так мне улыбнулась, что я вообще одурел. Меж алых губ обнажились два ряда жемчужных крупных зубов, а на её щёках проявились умопомрачительные ямочки. Я потерялся и выпал из реальности. Эта яркая шатенка влюбила меня в себя своей взрослостью, женской зрелой статностью с небывалыми для моих ровесниц формами. Сразу! По уши! Вдребезги!
С самого детского сада мне всегда нравилась какая-нибудь девочка. Я достаточно рано понял, чем отличаются мальчики от девочек, а в возрасте восьми лет, отдыхая на первых летних каникулах в деревне у дедушки и бабушки, однажды на прогулке с деревенскими пацанами подглядел за конюхом с дояркой на сеновале и впервые увидел, как люди занимаются ЭТИМ. Я мало, что тогда понял, но другие пацаны мне очень подробно объяснили, что ЭТО было. Правда, не слишком-то я поверил им. Уже позже, года через три, когда мне начали сниться сладкие сны, а мама заметила засохшие белёсые пятна на моей простыне, со мной весьма подробно поговорил отец-врач, подготавливая меня к пубертатному периоду. Вот тогда я и осознал, для чего же мне на самом деле эта штука в штанах. Оказывается, деревенские пацаны-то не соврали тогда. В том разговоре отец много времени уделил морально-этическому аспекту, нежели физиологии. Приняв ту реальность, что взрослые удовольствия мне долго ещё будут недоступны, я продолжал влюбляться в девочек, сильно, тайно, безответно, совершенно однозначно для себя ощущая, что манящая физиология без чувств невозможна. Перевлюблявшись во многих девчонок не только своего класса и перевидав каждую из них в сладких снах на том деревенском сеновале, к девятому году обучения в школе я подошёл, вполне подготовленный чувственно. Мою юношескую натуру, прочитавшую к тому возрасту много книг, помимо прочего, остро интересовали взаимоотношения и чувства мужчин и женщин друг к другу. И мне захотелось взаимности, а не просто тайного воздыхания, пусть пока и без вожделенного сеновальчика. Я был уже не дурён собой, а мама говорила, что даже смазлив, и девочки будут бегать за мной косяками. Материнская любовь! Конечно, я ей не поверил, ведь не был вполне доволен своей внешностью, к тому же, косяки девчонок меня никогда не прельщали – только одна единственная и сразу на всю жизнь. А тут на линейке такая обалденная красавица! Разве она обратит на меня серьёзное внимание? Ага, сейчас уже…
Яна Ермолаева оказалась девушкой очень общительной, ничуть не кичась своими действительно выдающимися данными, но и вовсе их не стесняясь, как некоторые девчонки моего класса. Яна открыто и озорно рассказала всему классу, кто она и откуда, какие у неё увлечения и интересы, тем самым расположив всех ребят к себе своей открытостью и дружелюбием. Оказывается, она с семьёй переехала в столицу из Ростова-на-Дону. Так она донская казачка! Вот откуда такая яркая и развитая внешность. Один только её заливистый смех чего стоил, от него я каждый раз цепенел и, находясь в странном смущении, краснел и покрывался приятными мурашками. Она это явно замечала, бросая на меня заставляющие вскипать мою юную кровь взгляды.
«На южном солнце и тамошней еде девочки созревают быстрее, чем тут на севере», – объяснил мне отец, когда я, делясь впечатлениями от первого дня в девятом классе, рассказал о новой необычной однокласснице.
Прошло пару месяцев учёбы. Как же я полюбил физкультуру, особенно в спортзале! На ней Янка была в обтягивающих синих спортивных трусиках и футболочке. Ох, как она была похожа на Данаю! Глядя на неё, я не замечал одежды вовсе и обожающе бесстыдно представлял её нагую. Мне начала ночами сниться Янка в этом её чарующем воображаемо обнажённом виде. Такие видения усилились после того, как на каникулах Лёха притащил одну видеокассету.
В те далёкие советские времена о сексуальном воспитании подростков никто не говорил, да и сейчас не особо. И тема взаимоотношения полов, так будоражащая половозрелых школьников, вызывала жуткий интерес, вопреки целомудренным ханжеским взглядам взрослых. Впрочем, такое было, есть и будет во все времена. Тогда же, на излете целой эпохи, в нашу страну хлынула культура запада, раскрывая прелесть запретного плода. И подростки жадно поглощали его сладость, набивая шишки, коверкая себе жизнь и разочаровываясь в ней. Правда, бывали исключения.
Родители частенько уже с моего шестого класса уходили дежурить в больницу на сутки вместе, оставляя меня одного. Они доверяли мне, и я платил им тем же. Да, водил друзей, иногда даже оставлял их ночевать, но никогда никаких безобразий мы не учиняли, осознавая меру доверия нам взрослых. Обычно, нам разрешали собираться у меня компанией, но запрещали трогать видеомагнитофон. Отец трясся над ним, но приглашал моих друзей посмотреть какой-нибудь боевик или ужастик вместе. Видик был только у меня в классе, поэтому мы с друзьями приобщались к мировому кинематографу. А в тот раз отец, видимо, окончательно мне доверив, сказал, чтобы я сам показал ребятам новый фильм, если они захотят. Захотят? Разумеется, захотят, не то слово! Я позвонил парням, и ближе к вечеру у меня собралось человек десять пацанов из класса. Каникулы же. Мы смотрели «Индиана Джонс и храм судьбы». Потом пели песни под гитару, ведь я и ещё несколько ребят умели играть и петь. Я исполнил пару песен Александра Розенбаума из его нового казачьего альбома.
– Ребя, – вдруг предложил Лёха, – хотите ещё кино позырить?
– Так у меня нового больше ничего нет, – ответил я.
– Так я сейчас принесу.
С этими словами Лёха кинулся в прихожую, принёс оттуда трёхчасовую кассету «BASF» и с глупой усмешкой дал мне, чтобы я поставил её. Это был самый первый раз, когда я увидел и услышал все подробности ЭТОГО, хотя родители, как врачи, рассказали мне уже всё. Даже пару книг особых дали почитать, что было, как я понимаю теперь, весьма смело и нетипично. Тот эпизод, подсмотренный в детстве на сеновале, я уже и не считал чем-то серьёзным, к тому же, там толком ничего и видно-то и не было. Неполных два часа мы жадно смотрели, как на экране телевизора крупным планом занимались сексом без перевода с немецкого. Да, он и не нужен был вовсе. Впервые я возбудился так, что почти до ночи ходил с восставшим своим малышом по уже пустой квартире. Пацаны по окончании кассеты молча разошлись по домам с порозовевшими лицами и явно с такими же проблемами в штанах, как у меня. Лишь Лёха пытался шутить на эту тему, но его мало, кто слушал. Для нас, почти шестнадцатилетних пацанов в стране, где о сексе никто и никогда не говорил, лишь пошло болтал в подворотнях, было открытием, что можно ТАК. Той же ночью ещё более яркая и откровенная Янка приснилась мне во всей красе, и я проснулся на скользкой и мокрой простыне, не сразу выйдя из чудесного видения.
Я ещё сильнее столбенел и краснел при одном только лукавом взгляде Янки на меня, теперь уже полностью понимая, чем и как именно можно заниматься с девчонками. Чувствуя себя бесстыдником и похотливым кобелём, я вдруг стал замечать, что она улыбается так только мне. Сначала я подумал, что мне это показалось, или мне так очень захотелось, чтобы так было. Тот фильм не выходил у меня из головы, и я живо представлял себя с Янкой… Когда же на излёте ноября мой друг Мишка заговорщицки шепнул мне на переменке кое-что, замеченное им, я понял, что мне не показалось.
– Пашка, похоже Янка втюрилась в тебя, гляди, как глазками стреляет.
– Да, ну, – махнул я рукой, внутренне безумно радуясь этому известию, – она всем так улыбается и тебе тоже.
– Не-е, – возразил мой друг, – смотри, как светится. Моя мама говорит, что можно скрыть от посторонних что угодно, но глаза не замажешь, они никогда не соврут.
– В смысле? – переспросил я, чувствуя, что Мишка меня подозревает в моём истинном отношении к Яне.
– Пашка, ты думаешь, что никто не замечает, как ты сам тоже пялишься на неё? Что, втюрился в Янку? Ладно-ладно, я никому не скажу, мы же друзья.
Я почуствовал, как лицо бросило в жар, понимая, что Мишка догадался. Он похлопал меня сбоку по плечу, подбадривая и молча обещая не трепаться.
Ещё примерно через неделю Мишка мне дал совет, которым я воспользовался, поблагодарив друга за него.
– Слушай, Паш, хорош сохнуть по Янке, ну, будь мужиком, пригласи её в кино или ещё куда-нибудь.
– А ты думаешь, – опасливо спросил я Мишку, – она согласится?
– Не дрейфь, Пашка, – хохотнул сводник, – самый максимум – это не согласится.
Кино? Нет, ни в коем случае! Банальщина! Она только недавно в столице, надо приобщать её к культуре. Театр! И именно Большой! Ух, и раскатал я губу. В Большой достать билеты – гиблое дело, даже за деньги. Однако вожделенная мысль сводить Янку в театр засела и зудила так, что спалось плохо. Я решился поговорить с родителями. Они у меня оба врачи и работают в крупной больнице. А у медиков, причём, если они толковые, имелись возможности достать различный дефицит. Как у меня получилось уговорить их достать пару билетов в Большой, как им это удалось и чего стоило – не знаю, но я был очень им благодарен. Два долгожданных билета отец положил передо мной как-то вечером. Ближайшая суббота, балет Прокофьева «Ромео и Джульетта».
– Если твоя Яшка не согласится, – тихо сказал отец, – не переживай, я пристрою билеты. С матерью, к сожалению, мы сходить не сможем – дежурство. Да, и вот тебе ещё трёшка на буфет. Но, сын, будь джентльменом, как я тебя учил. Понял?
– Спасибо, папа, конечно, понял.
Ах, как мне по душе пришлась эта производная от имени Яна. Яшка. Мне оно показалась таким нежным, таким близким, что я и не сомневался – она позволит её так называть.
– Только, Паша, – вдруг повернулся, уходя из комнаты отец, – не испорть девушку.
Я даже не успел ничего ответить – отец вышел. Чем я могу её испортить? Своим характером или чем ещё? О другом я даже и не подумал, а когда заподозрил, что имел ввиду отец, то постеснялся переспросить.
На первом уроке следующего дня я, так и не решившись подойти к Яшке и напрямую пригласить, начал корябать записку. Задавать дурацкий вопрос: «А ты пойдёшь со мной?» – полный идиотизм. Сейчас уже с высоты лет спрашиваю себя, откуда я знал, как правильно поступить? Наверное, моя влюблённость в Яшку, книги, которые я глотал пачками и подсказали. Припомнив слова Мишки, я написал: «Яна, я приглашаю тебя в эту субботу в Большой Театр на балет Ромео и Джульетта. Начало в 19:00. Павел.» Сложил записку фантиком, чтобы не развернулась, и ткнул под локоть соседку Ольку.
– Это Янке, – коротко шепнул я ей почти в ухо и положил перед ней записку.
Та безразлично зажала записку в кулак и, улучив момент, когда учительница не смотрела на класс, сунула записку Машке на соседнем ряду.
– Янке! – ещё короче шепнула она.
Рассылка записок в то время была нашим особым развлечением. Мой класс был на редкость дружный, и мы никогда не закладывали друг друга, став заправскими почтальонами. По классу еле слышно понеслась цепочка будто вздохов или шуршания, воспринимаемая именно так со стороны. Краем глаз я заметил, что моё послание благополучно доставлено адресату. И вот тут у меня неприятно похолодела спина. Яшка через весь класс подняла на меня серьёзный взгляд карих глаз, секунду, две, вечность смотрела на меня и вдруг расцвела сумасшедшей улыбкой с ямочками на щеках, еле заметно качнув утвердительно головой. Я был счастлив, как никогда ещё в жизни.
Вопреки моим радостным ожиданиям, до конца дня, она так и не ответила мне на приглашение, вообще не подошла ко мне. Я в недоумении ушёл домой и только перед сном догадался – она же должна спросить разрешения дома.
– Вот мой адрес, – сказала она тихо на следующий день, внезапно подойдя ко мне на переменке среди гвалта рекреации и окатив меня своим волнительным ароматом, – приходи часам к пяти, мы вполне успеем. Пока.
Она сунула своими тёплыми руками мне бумажку в ладонь, чуть задержала наш контакт кожей и быстро отошла, сделав вид, что прошла мимо случайно. Я ошарашенно смотрел ей вслед, любуясь, в который раз, её крутыми бёдрами и ровными крепкими ногами в колготках, укрытыми до колена юбкой. Она впервые дотронулась до меня, вообще впервые до меня так волнительно дотронулась девушка. Когда наши пальцы плотно соприкоснулись, я совершенно молниеносно почувствовал, как низ живота сжался, да ещё так приятно. Мне напомнило это тот вечер, когда мы компанией смотрели тот пикантный фильм, но только сейчас ощущения были много слаще. От покачивания бёдер уходящей Яшки, мне стало внезапно тесно в брюках, и я смутившись, сунул руки в карманы, прижал своего предателя к животу и побежал в туалет. Еле справившись с волнением, расхаживая по туалету, как тигр в клетке, я неотступно думал о предстоящем свидании. Вернулся я в класс, чуть опоздав.
После нажатия заветного дверного звонка, мне открыла дверь крупная, но не пухлая женщина с добродушным и красивым лицом. Я моментально признал в ней маму своей зазнобы. Ей-богу, коня на скаку остановит, в горящую избу войдёт! Ух-х! Воистину, есть женщины в наших селеньях…
– Здравствуйте. Я Павел. Пришёл проводить Яну в Большой театр.
– Ну, здравствуй, Паша, проходи, – произнесла она мягким, но звучным грудным голосом, который по моему разумению способен при необходимости оглушить любого.
Я робко вошёл, ощутив аромат вкуснейшего борща.
– Яшка! – крикнула мать в квартиру на ходу. – За тобой Паша пришёл! Поторопись!
Яшка? Оказывается, так её называла мама. Едва не оглохнув от её голоса, я понял, что им она воспользовалась лишь на малую толику. Из глубины коридора выплыла Яшка в красивом вечернем облегающем платье до колена из тёмно-синего бархата. Белый шёлковый шарф, огибая её шею, ниспадал с шикарной груди, а маленькая дамская сумочка висела на еле заметной тонкой лямке, перекинутой через плечо. Ни следа косметики на её прекрасном лице, даже на алых губах большого чувственного рта.
Пока мы ехали в театр, познакомились поближе. Яшка была чуть старше меня, и ей уже стукнуло шестнадцать буквально месяц назад. Я сразу пригласил её на свой день рождения, который маячил на горизонте всего-то через неделю. Она сказала, что подумает, а я, увидев её сомнения, сказал, что у меня соберётся полкласса и девочки тоже.
Велика сила музыки и танца, вызывающая чувства и эмоции! Сидя рядом с Яшкой в партере среди иностранцев, я дурел от близкого тепла её тела и даже позабыл горькие ощущения, которые испытал при собственном виде рядом с Яшкой, замеченным мной в зеркале фойе. Я выглядел, как младший братик рядом со взрослой старшей сестрой. Обидно! Словно уловив мои мысли, она там у зеркала нежно взяла меня под руку и даже стала чуть ниже меня, хотя мы одного роста. Удивительно, девушка сама давала мне возможность почувствовать себя мужчиной рядом с женщиной.
Яшка сидела в велюровом кресле, плотно сжав коленки и удерживая скрещенные руки на программке, лежащей возле сгиба между животом и бёдрами. Во втором акте, когда стало совсем темно, я, полностью не осознавая, что делаю, вообще позабыв своё обещание отцу быть джентльменом, тихонько положил свою потеющую от волнения ладонь на её коленку, виднеющуюся из-под края платья. Ожидая удара по руке или, на худой конец, пощёчины, я даже зажмурился ближайшим к ней глазом, но Яшка меня поразила. Она, не отрываясь от сцены, медленно высвободила свою руку и нежнейшим образом положила поверх моей руки, слегка погладив пальцами. Тёплые и мягкие прикосновения к моей руке опять меня возволновали донельзя. Хорошо, что полы пиджака скрывали моё деликатное состояние. Сердце бешено колотилось, и мне казалось, что его грохот заглушает звучание оркестра и сбивает с танца балерин. Яшка оставила на бёдрах программку, второй рукой подняла мою ладонь со своей коленки и перенесла ближе к бумажной программке. Моя раскрытая ладонь оказалась лежащей прямо на соединении двух её упругих округлых бёдер и низа живота в тени обеих грудей. Руками Яшка накрыла мою руку, и, кроме жгучего тепла её тела под платьем, я стал ощущать еле заметные поглаживания пальцами тыльной стороны моей ладони. В брюках просто звенело и горело так, что я не знал, куда деваться. Но деваться никуда не хотелось! Я готов был вечно сидеть так с Яшкой. На последней картине балета, когда гибнут оба влюблённых, я вдруг почувствовал, что по моей щеке катится слеза. Утереть предательскую слезу? Яшка точно заметит, ещё скажет, что я слабак. Вдруг краем глаза вижу, что она медленно поворачивает ко мне голову и, о ужас, я осознаю – Яшка видит мои слёзы. Что делает шестнадцатилетняя девушка? Еле заметно поднимает руку и тыльной стороной тёплой ладони стирает мою солёную влагу. Вздрогнув, я обернулся к ней и вижу, что она тоже плачет.
Успокоиться я смог только на морозной улице. Почему-то я уверен, что Яшка заметила моё возбуждение и всё поняла. Но как? Я проводил её до дома, почти ничего не говоря. Она всю дорогу, и в метро на эскалаторе, когда я стоял напротив неё, и в вагоне, находилась очень близко, пристально смотрела мне в глаза, еле улыбаясь. Я изучил её глаза настолько, что мог бы потом нарисовать их в мельчайших деталях. Густо-шоколадного цвета радужница имела от зрачка тоненькие радиальные лучики карамели, упирающиеся в тёмно-зеленоватую окантовку. Волшебные глаза!
– Спасибо за балет, Паша, и пока! – сказала она мне у самой двери её квартиры.
– Пока, Яшка.
Вдруг она подошла ближе и сочно чмокнула меня в щёку своими тёплыми большими губами. Затем она отвернулась и, быстро открыв дверь ключом, скрылась в темноте квартиры. Я стоял на лестничной площадке ошалевший и ничего не соображающий от первого поцелуя девушки. Как я добрался до дома, не помню до сих пор, но ночью вновь утонул в липком и горячем, переживая новые яркие впечатления и ощущения минувшим вечером.
Я начал терять покой, мне требовалось видеть и слышать Яшку, как можно больше. Желая просто дотрагиваться до её тёплых рук, я иногда незаметно для окружающих в школе, брал Яшкины руки в свои, при этом она в упор смотрела мне в глаза и еле заметно улыбалась. Дав согласие прийти ко мне на день рождения, Яшка сделала меня счастливейшим пацаном среди моих друзей.
Мой день рождения родители впервые разрешили мне праздновать с друзьями, пока они будут на дежурстве, но при условии, что друзья же и помогут всё убрать. Я торжественно пообещал и предупредил остальных, что, если облажаемся, то впредь нам не позволят больше собираться у меня. Сразу предупредил Лёху, который вознамерился принести алкоголя, что выгоню его к едрене фене, более того, натравил на него «праведника» Мишку, чтобы тот вправил ему мозги.
Яшка пришла последней, я даже забеспокоился – придёт ли. И обрадовался, как ребёнок, когда она, лучезарно улыбаясь, переступила порог. Мы все чудесно посидели. Специально для дня рождения я выучил пару новых песен Розенбаума под гитару. Ребятам всегда нравилось, когда я пою. На строчках песни:
«На Дону, на Доне
Степь в полыни тонет,
Ветер тучи гонит,
Тучи-облака.
Вольная казачка
По-над речкой плачет,
Видно, не иначе,
Любит казака»,
я специально смотрел в глаза Яшке и заметил там заблестевшие слёзы. Моя донская казачка, в которую я был безумно влюблён своим юным сердцем, растрогалась от этой песни. Именно такого я и добивался – очень хотел её впечатлить.
Потом накрыли стол. Съели огромный торт. Вставали пацаны и, поднимая бокалы лимонадом, по-взрослому желали мне здоровья, счастья и прочего. Говорили и девочки, но как-то дежурно, ещё стесняясь. Стервец Лёха, видя девичью робость одноклассниц, тут же хихикнул и вставил, что после пятнадцати лет девушки не просто поздравляют парня словами, а целуют.
– Це-луй! Це-луй! – стали скандировать хором пацаны первой сказавшей поздравление Светке.
Та смутилась, но потом вскинула голову, подошла ко мне и коротко чмокнула в щёку, оставив след от помады. Потом уже смелее меня поцеловала Машка, затем Ирка, ещё девчонки. Мои щёки были усеяны следами от девичьих помад, а Мишка, поганец, всё это щёлкал на свой зеркальный «Зенит», причём, на цветную плёнку.
Осталась только Яшка, на которую все обратили на неё взоры, мол, давай тоже целуй именинника. И тут она меня снова поразила. Яшка вышла из-за стола, подошла ко мне и вынула свой душистый платочек. Аккуратно стёрла с моих щёк всю помаду девчонок и убрала платочек в карман своего короткого пиджачка. Глядя мне прямо в глаза, она вдруг начала читать простой стишок:
– Живи и радуйся, мой друг, возврата в жизни нет, и никогда не будет вновь тебе шестнадцать лет!
Все ребята притихли, не ожидая такого от одноклассницы. Но дальнейшее было ещё неожиданней и приятнее. Яшка продолжила будто торжественную речь, чуть повернувшись к столу:
– За уши большого именинника не тягают много раз, а что делают, кроме простенького поцелуйчика?
В комнате повисла пауза, а Яшка несколько с вызовом обвела взором девчонок.
– Целуют столько раз, сколько лет! – выкрикнул провокатор Лёха, всем видом желая смущения Яшки и возможности поржать.
– Правильно, Лёша, целуют! – спокойно ответила она и, повернувшись ко мне, взяла двумя руками меня возле ушей сочно и звучно, поочерёдно и неспешно начала меня целовать в щёки.
Я машинально считал. С ребят спало оцепенение и они несмело, но потом всё громче принялись отсчитывать поцелуи.
– Семь, восемь, девять…
После получения пятнадцати огненных поцелуев в щёки от Яшки, она приостановилась и вдруг ужалила меня сумасшедшим затяжным поцелуем прямо в губы.
– О-о-о!!! – протянули громко ребята, и даже послышались аплодисменты, заглушив щелчок затвора Мишкиного фотоаппарата.
Я стоял ни жив, ни мёртв с нервно скачущим сердцем и жаром внизу живота. Что же ты со мной творила, Яшка? Хорошо, что в комнате был полумрак. Буквально немного позже я узнал – поцелуй-то этот был ещё детским. Почувствовав восстание своего естества, я дал дёру на кухню. Глупо! Можно было просто сесть обратно на свой стул. Этот же стул и полетел, перевёрнутый мной на бегу.
В спину мне послышался дружный смех, но среди него не было голоса Яшки, и это меня немного порадовало. Скрывшись на кухне, унимая свое неуместное возбуждение, вызванное волнительными поцелуями, я не заметил, как вошла Яшка. Мой дружок, как кол выпирал из брюк и, что с ним делать, я не знал. Она хотела спросить, почему я убежал, но увидев моё деликатное состояние, сразу закрыла за собой дверь. Я жутко застеснялся, начав нелепо отворачиваться и закрываться от неё.
– Пашка, тебе надо сунуть голову под струю холодной воды или постоять на пятках, или глубоко подышать свежим воздухом, – тихо и мягко сказала она.
Я вскинул на неё недоумённый взгляд.
– Это нормально и естественно для влюблённого парня, у тебя же не было ещё ничего ни с кем? Ну-у, … этого?
– Нет, – промямлил я, понимая, чего ЭТОГО.
– Не спрашивай, откуда я это знаю, просто сделай, – она говорила так мягко и спокойно, что я почти перестал стесняться.
Я юркнул в ванную, почувствовав резонность её советов, а она потянулась руками к форточке. Ледяная струя в затылок, быстро остудила меня, даже не пришлось стоять на пятках. Обтеревшись полотенцем, я робко вернулся на кухню, но тут же опустил глаза, боясь встречаться ими с Яшкой. Свежий воздух окончательно успокоил моё физическое возбуждение.
– Ты меня любишь, Паша?
Я глупо кивнул головой, не поднимая глаз от пола.
– Ты мне тоже очень нравишься. И, если тебе будет легче, то скажу, что я тоже очень бурно реагирую на твои прикосновения, только у нас они внешне незаметны.
Я поднял голову и удивлённо посмотрел на неё.
– Моя мама гинеколог, знаешь, что это за врач?
– Знаю, мои родители тоже врачи, но оба хирурги.
– Постарайся реагировать на меня спокойнее, не представляй пока того, что очень хочется тебе.
Вот тут я обалдел окончательно, готовый со стыда провалиться сквозь землю. Она-то откуда знает, чего мне хочется?
– Пошли, будем танцевать, а если опять начнёшь волноваться, то не стесняйся меня, и просто прижмись ко мне.
Прежде, чем я всё ещё обалдевший попытался переварить сказанное ею, она схватила меня за руку и весело, как ни в чём ни бывало, потащила в комнату к ребятам.
– Ну, куда исчезли, голубки? – громко хохотнул Лёха. – Нацеловались там?
– Дурак ты, Лёша, – резко ответила Яшка, – одни глупости у тебя на уме. Давайте танцевать, ребята!
Это предложение было принято на ура, а глупости Лёхи никто и не слушал. Я поставил кассету, и все стали прыгать и танцевать быстрые танцы под итальянцев и популярный «Modern Talking». Яшка танцевала рядом, а я, уже объяснившись в любви с ней, чуть успокоился и смотрел на неё несколько иными глазами. Она стала будто ещё ближе и роднее, а моя стеснительность поубавилась.
Спустя полчаса настала пора медленных танцев. Девочек было немного меньше мальчишек, но это не помешало устроить нам танцы парочками. К Яшке сразу подскочил Лёха, желая с ней потанцевать, но она демонстративно положила свои руки мне на плечи, прижалась вся ко мне, и мы принялись плавно двигаться под мелодию. Я чувствовал руками все мышцы спины, её жаркая грудь жгла мою грудь, но я держался, сумев обуздать своего бунтаря в штанах. Но, увы, ненадолго.
После быстрого танца, вновь настал медляк и опять я прижался к жаркому телу Яшки. Во мраке комнаты она повернула ко мне голову и оказалась горячим дыханием прямо напротив моих губ. Теперь я сам впился в них, совершенно не замечая окружающих. Я жаждал повторения ощущений поцелуя, но тут меня ждало новое ещё более неожиданное открытие. Яшка, целуясь, закрыла глаза, приоткрыла рот, проникнув в меня своим влажным горячим языком. И я сделал также. Как же было ошеломительно приятно первый раз целоваться протяжным французским поцелуем. Она меня этому научила. Пока звучала мелодия, мы без устали целовались, всё глубже проникая языками друг в друга. Какое там держаться! Мой восставший агрессор был зажат между собственным животом и мягким животом Яшки. Мы мерно двигались в такт музыке, и тут в моих бёдрах внезапно вспыхнул огонь… Я охнул и резко дёрнулся в объятиях Яшки, крепко схватился за неё обеими руками, впервые в жизни разрядившись наяву, а не во сне, как прежде. Она сама прижалась крепче, шепча мне прямо в ухо, успокаивая:
– Тихо-тихо, всё хорошо, всё хорошо, Паша…
Когда всё закончилось, я стоял с мокрыми почти насквозь брюками, ощущая себя полнейшим идиотом. Мы вновь удалились из комнаты, и, похоже, никто ни о чём не заподозрил. Я залетел в свою комнату, схватил новую одежду и сбегал в ванную, где быстро привёл себя в порядок. Яшка всё это время ждала меня на кухне. Когда я вошёл с несколько виноватым видом, она сияла, спросив очень нежно:
– Ты в порядке?
– Да, – ответил я спокойно, понимая, что она меня не осуждает, не сердится, а, наоборот, поддерживает.
Это было очень необычно и ново. Мои мысли пришли в полный порядок. Я понял, что она так заботится обо мне. Но как же её отблагодарить за это? Что сделать для неё? Всё, что я придумал, так это присесть рядом с ней на корточки, прямо напротив её плотно сжатых коленок в капроновых колготках, посмотреть внимательно в глаза и сказать:
– Я люблю тебя, Яшка! Очень люблю! С самого первого сентября.
– Я уже догадалась об этом и давно.
– А ты? Меня любишь?
– А ты так этого не понял? Если бы не любила, сидела бы сейчас тут с тобой, танцевала бы, позволила бы случиться этому?
– Наверное, нет.
– Да, я люблю тебя, Паша, и, похоже, тоже давно.
Она, не отрываясь, смотрела мне в глаза, а потом встала, заставив меня тоже встать на ноги, положила руки на плечи, как во время танца и приблизила свои губы к моим.
– С днём рождения, Паша, – шепнула она.
Я вновь слился с ней губами, как она научила. Глубоко. Протяжно. Сочно. Мы тёрлись друг об друга, я гладил её крутые и упругие ягодицы, даже осмелился тронуть грудь, затянутую в лифчик. Яшка не сопротивлялась. При этом мой прежний хулиган вёл себя достойно, не позволяя себе вольностей. Лишь, когда я, осмелев, полез рукой под блузку, Яшка оторвалась от моих губ, открыла глаза и мягко отстранила мою руку.
– Пошли к ребятам, а то они заждались там, – слегка запыхавшись, сказала она.
– Прости меня, Яшка, напозволял себе.
– Да, ладно тебе. Всё в порядке, – теперь она так тепло улыбалась, говоря эти слова.
– Я люблю тебя. Идём к ребятам.
– Я тебя тоже люблю, Паша. Пошли.
Открыв кухонную дверь, до слуха не донеслось музыки, а большая комната, где мы все праздновали, оказалась закрыта. Я открыл дверь, и в полумраке сразу увидел экран телевизора, а на нём знакомый немецкий фильм. Лёха, гад, притащил всё-таки кассету и, пользуясь моим отсутствием, поставил похабщину для всех. Я резко вдарил по выключателю света, и ребята начали щуриться. Девчонки сидели кучкой растерянно-пунцовые, а парни глупо улыбались.
– Лёха, сволочь! – заорал я. – Ты совсем обалдел такое ставить?! А ну, вырубай сейчас же!
– Да, ладно, – развязно ответил тот, – здесь маленьких нет.
– Я сказал, вырубай! Где пульт от видика?
Я подскочил к телевизору и щёлкнул кнопкой включения, а затем нажал на «eject» на видике.
– Забирай свою пошлятину! – я кинул ему кассету. – И убирайся отсюда!
– Ой, ой, ой, посмотрите на него! Святоша какой! Сам-то смотрел с нами не отрываясь эту кассету, а теперь перед Янкой хорохорится.
– Ты что несёшь, сволочь?
– А что? Сами, поди, трахались там, в ванной, а нам и посмотреть ничего подобного нельзя уже?
– Ну, гад…, – сквозь зубы процедил я и бросился на него.
Я успел сильно ударить его по скуле. Лёха был не так прост и смог крепко заехать мне в нос. Я ответил тем же. Мы сцепились, но нас быстро разняли Мишка и Яшка. Она такая сильная, оказывается.
– Ты просто дурак, Лёша, – повторила Яшка.
Мишка выпроводил Лёху из квартиры, а Яшка подошла ко мне с платком, чтобы вытереть кровь из моего носа. Лёха здорово мне врезал, но я совершенно не чувствовал боли. Вообще. С тех пор с Лёхой мы не дружили, даже не общались никак. День рождения был испорчен, и ребята потянулись на выход. Яшка осталась наедине со мной, когда все ушли, и помогла навести порядок в квартире. Сама помыла посуду и подмела пол в комнате, словно хозяйка.
– То, что сегодня между нами произошло, – начала вдруг она говорить очень нежно и вкрадчиво, – не означает, что я вот так запросто лягу с тобой в постель. Не пытайся меня соблазнить или ещё как-то заставить спать с тобой. Я тебя люблю, но это ещё рано. Понял?
– Понял, – растерянно проговорил я, – ну, а целоваться и обниматься будем?
– Это да, мне самой очень понравилось. Поверь, я ни с кем ещё… Даже не целовалась никогда. Веришь?
– Верю, – простодушно ответил я.
– Просто я многое, почти всё знаю о физиологии половых отношений из специальных книг, а вот почувствовала твой… ну, этот… какой он твёрдый… первый раз. И мне очень понравилось. Поэтому, пока просто будем целоваться. Хорошо?
Такие откровения фактически взрослой девушки меня очень и обрадовали, и огорчили. Я-то уже нарисовал себе, как мы с Яшкой зажжём…
До самой весны мы не заходили дальше не слишком частых жарких поцелуев и объятий. Я тискал Яшку всю и везде, но только в одежде. Уже знал, как у неё становится жарко там, между бёдер, куда ходила моя ладонь, но лишь поверх колготок, под которыми были ещё и трусики. Как же она начинала млеть от этих моих прикосновений! Однако весьма быстро она отводила мою руку с её интимного жара. Всё шло к какой-то развязке. Она сама поговаривала, что, если мы не станем жить вместе, в смысле постели, то непременно расстанемся. Меня очень обижали такие речи, ведь я уже планировал прожить с ней всю жизнь. Глупо? В шестнадцать – нет!
В середине апреля, когда радующееся солнышко чаще одаривала своим теплом нас, Яшка вдруг как-то заметно погрустнела. Попытавшись допытаться о причинах изменения настроения моей любимой девушки, я принялся расспрашивать, но издалека, как бы невзначай. Она быстро поняла, что отнекаться не получиться.
– Понимаешь, Паша, – сразу, взяв «быка за рога», начала объяснение Яшка, – я всё-таки решила поступать в медицинский, а наш исторический класс мне не подойдёт. Не так далеко в одной школе набирают с сентября десятый медицинский класс, я туда уже прошла собеседование. Ездить только теперь придётся на автобусе минут сорок.
– Ну, и молодец! – поддержал её я. – Я-то думал, что-то страшное. Мы же не расстаёмся. Будем встречаться.
– Конечно, будем, – сказала она с налётом грусти.
Мне тоже было не до веселья, но сентябрь ещё далеко. Я так ей и сказал, а потом принялся целовать и шутить, вызвав её улыбку и смех. Однако между нами повис словно Дамоклов меч какого-то напряжения. Наши отношения оставались без развития уже долгое время. Мы иногда откровенно говорили на тему сексуальных отношений, но Яшка говорила, что ей ещё рано. Я уважал её желание, но люто страдал, особо от того, что видел, как страдает она. К тому времени я смог почитать несколько тематических книг про секс, появившихся в нашей стране. У меня многое прояснилось в голове в теоретическом плане. После известия о переходе Яшки в другую школу то самое напряжение между нами усиленно потребовало исхода.
Это и произошло в конце апреля, буквально накануне майских праздников. Яшка решила научить меня готовить настоящий кубанский борщ, который я обожал, когда меня изредка угощали у неё дома. Мои родители снова ушли на сутки, и мы с Яшкой после школы пошли ко мне. Все продукты заранее куплены, а мать была приятно удивлена, когда узнала о моём стремлении готовить борщ. Родители очень полюбили Яшку за открытый и честный характер, да много за что. Они мне даже откровенно сказали, что были бы рады, если мы потом поженимся. Мать говорила, что я стал значительно умнее и лучше. Разве?
И вот мы возле плиты, на которой пыхтит кастрюля с борщом. Яшка в прямой синей школьной юбке и белоснежной блузке ничего не делала сама, а лишь учила меня. Меж пуговиц блузки иной раз виднелся край белого лифчика и матовая кожа округлой груди. Я нарочито подглядывал туда, а потом смотрел ей в глаза.
– Пашка, – внешне строго, но с шутливым оттенком сказала она, – куда ты всё смотришь?
– Да, так…
– Не отвлекайся, а то напортачишь.
– А не стой такая сногсшибательно красивая рядом, – усмехнулся я и снова заглянул в щелку блузки.
– Открывай-ка банку томатной пасты, шутник! – весело прикрикнула она, показав две ямочки на щеках.
– Ага.
Я отвернулся и отошёл к столу, взял консервную банку томатной пасты, быстро вскрыл, и с жестянкой в руке повернулся к Яшке, поднимая банку над собой – мне показалось, что там ко дну что-то прилипло. Я не успел рассмотреть дно банки, потому-то заметил иное. Моя красавица-казачка стояла на расстоянии вытянутой руки от меня. Её блузка была полностью расстегнута до пояса и стянута с одного плеча, полностью открыв моему взору кружевной лифчик.
– Ты на это хотел посмотреть? – её тон почему-то вдруг изменился и приобрёл оттенки жгучей соблазнительницы, эдакой роковой распутницы.
Меня словно ударило током. Я не успел ничего даже вякнуть. Банка непостижимым образом выскользнула у меня из пальцев с высоты почти двух метров. В следующий миг нас с Яшкой окатил снизу мощный красный томатный салют. Почти все четыреста пятьдесят граммов пасты оказались на нас. Вопреки ожиданиям, Яшка не закричала, а захохотала, причём так заразительно, что я тоже загоготал. Томатная паста была везде. На полу, на мебели, на плите и кастрюле, а, самое главное, на её юбке, на ногах без колготок, на блузке, на лифчике и то, что он поддерживал, на лице и в волосах. Я сам, видимо, выглядел не лучше. Яшка, смеясь, успела выключить газ под кастрюлей, и вдруг подошла ближе и начала слизывать с моего лица томатную пасту. Я улучил момент и, наклонившись, слизнул пасту чуть выше заляпанного кружева. Её руки принялись остервенело снимать с меня футболку, а я покончил с её блузкой, теперь валяющейся на заляпанном полу. Она справлялась с моими брюками, а я пытался понять, как устроена застёжка лифчика на спине моей казачки.
– Постой! – внезапно остановилась она, чуть запыхавшись. – Что мы оба делаем?
– То, что давно мы оба очень хотим, – пыхтя от дикого вожделения еле проговорил я.
– Пошли в ванную, надо умыться.
Она схватила меня за руку и, как показалось мне, буквально потащила в ванную комнату. Успев лишь скинуть тапки, мы прямо в запачканных остатках одежды залезли в ванную. Я быстро включил душ, а она кинулась меня целовать ещё жарче, чем когда бы то ни было прежде, освобождаясь от лишнего на нас обоих… Но в ванной ничего не произошло, мы просто целовались и отмывались от томатной пасты. Яшка держала дистанцию, а я не смел настаивать, сгорая от нетерпения, любуясь ею в истином виде. И вдруг она спросила:
– Хочешь продолжить? Здесь неудобно, пошли к тебе в комнату.
Я опешил. Мы быстро вытерли друг друга полотенцами.
– Пошли к тебе в кровать, – повторила Яшка.
– Не пойдём, – возразил я, всей душой радуясь, что вот теперь-то всё, так долгожданное, и произойдёт, – а я отнесу тебя.
Я проворно подхватил Яшку на руки, хоть она была и тяжеловата для меня. Сил хоть отбавляй! Она обвила мою шею руками, приятно целуя возле уха. Толкнул дверь и без труда вынес свою Данаю в коридор.
– Погоди, Пашка, я заберу кое-что из сумки.
Я поднёс её к вешалке, она открыла свою сумку и что-то зажала в руке. Трепеща в предвкушении главного события наших отношений и не замечая объективной тяжести своей Данаи, я смог ногой сорвать покрывало со своей тахты и нежно уложил свою красавицу на неё. Яшка откинула край одеяла и просто легла на мою простыню в полосочку. Внимательно посмотрев на меня, Яшка открыла ладонь и показала мне маленькую блестящую упаковку.
– Мы с тобой это как-то уже обсуждали. Помнишь?
– Помню, а откуда он у тебя?
– Свистнула у родителей, поцелуй меня снова.
Я, уже зная, как, принялся гладить и целовать Яшку абсолютно везде. Мягкая, одновременно упругая и жаркая её кожа будоражила меня так, что гудящий вихрь вожделения приятно кружил голову. Когда же наступил самый отвественный момент, моя казачка посмотрела мне прямо в глаза, и в этом взгляде я читал её безумное желание стать женщиной.
– Не останавливайся, я потерплю, ну, давай, – шепнула она.
Яшка застонала, причём именно от боли. Я остановился и растерялся.
– Ну, что ты, давай, смелее! – даже в её голосе чувствовалась боль.
У Яшки навернулись в глазах слёзы… И тут я сдался, прекратив что бы то ни было делать.
– Ну, давай, давай, что же ты! – Яшка заплакала, и слёзы покатились по обоим её вискам.
Это окончательно добило меня. Мне стало так жалко Яшку, настолько жалко, что больно защемило сердце, а в горле появилась горечь.
– Прости меня, Яшка, – зашептал я, – ради бога прости меня, что сделал тебе больно.
– Я же тебе отдала всю себя, – содрогаясь рыданиями, выдавила она.
– Прости, я не могу делать тебе больно, просто не могу, пойми меня. Может, попробуем в следующий раз?
Она привычно уже пристально посмотрела мне в глаза, но теперь совершенно иным взглядом. В нём не было ни обиды, ни злости, ни агрессии, но в них не было больше любви. Где-то в глубине подсознания вонзился нож: «Она меня разлюбила!»
Не поверив в эту смутную догадку, я быстро сказал:
– Яшка, прошу тебя, не расстраивайся, мы же любим друг друга. Всё ещё будет у нас с тобой.
Слёзы остановились. Она выскользнула из-под меня, а я не стал ей препятствовать. На моей простыне, прямо под тем местом, где я тщетно пытался преодолеть её весьма крепкую первородную преграду, алело кровавое пятно. Возможно, у страха глаза велики, но тогда мне показалось, что крови было очень много.
– Я в ванную, – несколько отрешённо сказала Яшка, равнодушно заметив внушительное пятно своей крови, – ко мне не входи.
Мне не почудилось – она слишком резко вышла из моей комнаты. Вдруг, словно выйдя из оцепенения, я бросился вдогонку за Яшкой, но она уже заперлась в ванной. Я тщетно звал её и умолял впустить меня и простить. Ответом мне был лишь шум душа и плеск воды от движений Яшки. Душ замолк, и весьма быстро девушка вышла по-прежнему нагая из ванной, держа кучей свою мокрую одежду. Очень мило, но совсем по-иному, она улыбнулась мне и попросила утюг. Я всё ей дал и наскоро переоделся.
Яшка молча, что-то серьёзно обдумывая сушила утюгом свою одежду. Я подошёл к ней и нежно обнял, погладив по сырой голове.
– Прости меня, – повторил я.
– Да, ничего страшного, Паша, – обернулась она, мягко отстранившись от моих объятий, с улыбкой сказала она, – всё нормально.
Это «всё нормально» оказалось, словно приговор, будто тот Дамоклов меч рассёк меж нами невидимую связь, не оставив никаких шансов.
Потом она принялась без умолку говорить о недоваренном борще. Заставила меня сходить и подключить газ под кастрюлей. Надев явно сыроватые трусики и лифчик, она самолично, как заправская хозяйка, доварила борщ, задорно болтая об особенностях кубанской кухни. Как ни в чём не бывало! Но она всё реже смотрела мне в глаза, порой, вовсе избегая встречаться взглядами. Затем она оделась, весело заметив, что уже тепло на улице, поэтому досохнет там, и направилась на выход. Я заспешил её проводить, надевая кроссовки.
– Паша, не нужно меня провожать, – сказала она, мило улыбаясь.
– Почему?
– Потому что мы должны расстаться.
– Расстаться?!! – воскликнул я.
У меня внутри всё оборвалось. Как так? Почему? Она так обиделась? Или дело во мне? Наверное, во мне! Я неумеха, пацан и мальчишка! А ещё захотел стать мужчиной! Слюнтяй и слабак!!!
Пока во мне вихрем неслись подобные мысли, на глазах предательски наворачивались слёзы.
– Паша, – она подошла ближе и, словно старшая сестра, ласково заговорила, – ты ни в чём не виноват, ты очень славный, ты добрый и ласковый, ты замечательный, но мне нужен другой. Ты найдёшь ещё себе девушку, с которой у вас всё получится, и вы будете счастливы. Я знаю. Но мы не сможем быть вместе, мы с тобой слишком разные. Между нами были лишь инстинкты, а не любовь. Понимаешь?
Ни черта я тогда не понимал! Она выскочила из моей постели, так толком и не став моей девушкой. Как это можно было понимать? Разве между нами была не любовь? По моим первым сильным искренним чувствам был нанесён сокрушительный удар. Я на самом деле не знал, как дальше жить.
Отстирал простынь и просушил утюгом. Нашёл на тахте упаковку с презервативом и зло засунул её подальше на стеллаж за книги. Затем долго, словно во сне отмывал тахту и также сушил утюгом. С неделю потом спал в сырой постели. Я, разумеется, ничего не рассказал родителям, но они всё равно заметили неладное со мной.
Я совсем не помню, как прошло время, оставшееся до конца учебного года. Вспоминаю лишь тупую боль в сердце, переходящую в кинжальную, когда видел Яшку. Она всё также была приветлива, общительна, весела со мной, но абсолютно так, как и со всеми остальными одноклассниками. Будто бы между нами вообще ничего никогда и не происходило. От этого я страдал ещё больше, а все мои попытки возобновить отношения сводились Яшкой моментально к нулю. Она начинала сразу обсуждать со мной какую-нибудь совершенно незначимую отвлечённую тему, вообще не замечая моих важных слов. Сначала мне казалось, что она также страдает и прячется под искусной маской, но к последнему звонку я окончательно осознал, что потерял её навсегда.
– Прощай, Паша, не пытайся искать со мной встреч, их не будет, – сказала она после церемонии закрытия учебного года, – и не держи на меня зла, ты очень славный, но мы просто разные, а какой-то девушке повезёт с тобой, очень повезёт.
Она коротко чмокнула меня в лоб, на прощание одарила меня своей сумасшедшей крупно-жемчужной улыбкой с ямочками на щеках и быстро ушла, даже не обернувшись. Я стоял один в этом мире, не слыша шуток Мишки, гвалта ребят вокруг, и хотел только одного. Хотел умереть прямо там. Нет, не для того, чтобы заставить вернуться ко мне Яшку – это было бессмысленно.
Потом мучительные дни полузабытья. Мой друг Мишка часто бывал у меня, что-то говорил, уговаривал – ничего не помню! Разговаривали и папа с мамой, а я, как это модно теперь определять, впал в жёсткую депрессию. Оказывается, мама даже ходила к Яшке, чтобы выяснить, что же произошло. Та ей честно во всём призналась, при этом не сказав своей матери. Моя мама, видимо, как женщина поняла Яшку, хоть и не приняла, как любящая мать, её поступка.
В середине июня одним вечером я зачем-то достал свой фотоальбом только с фотографиями Яшки. Я специально его собирал. Глядя на свою красавицу-казачку, на наш первый поцелуй в губы на моём дне рождения, я вдруг понял, что откровенно плачу. Как ребёнок. Как девчонка! И тут я сорвался. Завыв волком, я схватил тематический альбом и принялся его остервенело рвать в клочья. Я размётывал буквально в лохмотья все изображения Яшки, бил альбом об пол и вновь рвал. Изодрав не только бумагу с лавсаном, но и поранив изрядно пальцы, я собрал в охапку окровавленные обрывки фотографий и полетел на кухню, намереваясь всё сжечь на плите. Это была самая настоящая истерика, вовсе недостойная мужчины. Поэтому-то она меня и бросила! Я слюнтяй! Я слабак! Я баба! Осознание этого приводило меня в иступлённое бешенство. Всё сгорело. В кухне смрад. Сквозь пелену слёз я увидел голубой цветок конфорки, и вдруг меня обожгло спасительной мыслью. Я медленно закрыл вентиль, а потом снова его открыл, но не чиркнул спичкой…
Слава богу, вовремя пришли родители. Они быстро осознали, что к чему. Помню только, как бился в материнских объятиях и кричал, что не хочу жить, что я ничтожество и никогда не стану настоящим мужчиной, что я слизняк. Потом укол в плечо – отец дал убойную дозу успокоительного. И забытье…
И что удивительно, проснувшись, похоже, через день, я почувствовал себя вполне нормально. Мама с беспокойным видом сидела рядом, а я вовсе не ощущал всей той боли, что была во мне с уходом Яшки. Я это пережил, переборол. Ведь быть чувствительным, чутким и эмоциональным вовсе не означает, что ты перестаёшь быть мужчиной.
Та чувственная преграда осталась позади, лишь напоминая о себе лёгкой грустью, с которой теперь всё это вспоминаю. Сейчас я уже почти уверен, что шестнадцатилетняя Яшка вовсе не была такой уж невинной, как представлялась, хоть и была девственна. Подобное «опытное» поведение девушки, даже многое знающей о «запретном плоде», могло стать следствием чьего-то научения. Более того, она со мной вела себя, как познавшая особенности мужского тела, а, значит, я был у неё не первый, скорее всего. Не вяжется такое, ведь в наших отношениях она была всегда ведущей, а я ведомым и неопытным мальчишкой, пусть и много прочитавшим на эту тему.
***
Та история неожиданно получила продолжение спустя более, чем двадцать лет. Как-то раз мы с женой и десятилетней тогда уже дочерью отправились на нашей машине в путешествие к Черному морю. Ехали мы не спеша, останавливаясь в попадавшихся нам на пути городах, чтобы приобщиться к местной культуре. Одним из пунктов нашего путешествия стал Ростов-на-Дону. Ростов-папа! Прекрасный город, приветливые люди, жаркий воздух. Мы просто влюбились в него. Но какая же любовь без грусти?
Мы переночевали в гостинице, ещё погуляли по городу, конечно, объелись раками и во второй половине дня собрались выехать в сторону Краснодара. И тут я почувствовал неладное. Увы, отведав каких-то донских яств, я единственный в нашей семье отравился. Причём, серьезно. Бледность, тошнота. Ну, короче, полный букет. Дочка перепугалась, а жена правильно сделала, что привезла меня, отнекивающегося, в ближайшую больницу, хоть я и чувствовал себя, мягко говоря, уже нехорошо.
Приёмный покой помню плохо. Мутило. Халаты. Врачи. Сестрички. Капельницы. Промывание. Клизмы. Не дай бог никому! Слегка очухался. Голова прояснилась. Подходит дежурный врач. Я и сквозь дурноту замечал эту женщину, почему-то окрестив её Людмилой Зыкиной. Крупная. Статная. Красивая. Кровь с молоком… Вдруг меня словно стукнуло. Кровь с молоком?!
– Ну, здравствуй, Пашка, с возвращением, в смысле на путь выздоровления, – прозвучал знакомый, но чуть иной её весёлый голос.
Улыбка, ямочки, всё то самое. Разве что, двадцать лет отложили отпечаток на её лицо.
– Господи! Яшка! Это ты? Или я ещё в бреду? Что ты здесь делаешь? – воскликнул я, не слишком ещё хорошо соображая.
– Как что? – сказала она в той самой манере ироничной шутницы, с которой отвечала и тогда на подобные дурацкие вопросы. – Тебя, дурня, спасаю. Ты зачем всякой дрянью объедаешься?
– Я даже не знаю, чем, – растеряно ответил я, рассматривая свою первую девушку.
– А вот ты, что тут делаешь? – глядя на меня сверху вниз спросила Яшка.
– Проездом на море с семьёй.
– Это твои там? Маленькая женщина и девочка, обе с золотистыми волосами?
– Да, жена и дочка.
– Как ты тепло о них говоришь, – словно с завистью сказала она.
Я пристально посмотрел ей в глаза.
– Красивые они у тебя, – продолжила Яшка, не отводя взгляда, как всегда за ней водилось, – а жена твоя ну, хороша-а! Ух-х и устроила нам тут всем разнос, чтобы быстрее шевелились. Прямо львица! Главное, что всё справедливо – есть в наших ленца эдакая. Повезло тебе с ней!
Я, лёжа на койке, всё смотрел на Яшку. Ну, всё та же донская казачка. Время не властно над ней, что ли?
– А ты вообще не изменилась, – намеренно пропустив реплику о жене, сказал я.
– Да ладно врать-то, Пашка. Вот ты такой же. Добрый и нежный. Я заметила, как ты с женой и дочкой общался даже в полубреду. Обычно в таком состоянии люди проявляют как истинный свой характер, так и настоящее отношение к родным. Уж я насмотрелась. А вот ты беспокоился только о них, как они без тебя будут.
– А чего же ты меня бросила? – чуть язвительно произнёс я, вовсе не ожидая от себя такого тона и даже приподнялся на койке, но голова тут же закружилась.
Она осмотрелась по сторонам, наклонилась к моему уху, обдав терпким, отдаленно знакомым мне запахом своего тела, и прошептала:
– А мне нужна была ещё и грубая мужская сила. Меня надо было брать на грани насилия. И я до сих пор была бы твоей. А ты меня пожалел тогда…
– Твой муж оказался таким, как ты хотела? – спросил я, увидев массивное обручальное кольцо. – Или то был не муж?
– Именно муж, хотя он тоже добрый, но там, – она неопределённо показала глазами в сторону, – зверь.
– Дай угадаю, он старше тебя и опытней был в этом смысле, такой огромный и сильный, словно медведь.
– Фактически угадал, очень близко.
– Ты с ним счастлива?
– Не то слово, Пашка, особенно в постели. Я уверена, ты бы так не смог. Нет, не обижайся, ты не хуже его нисколько. Ты просто другой.
– Спасибо за откровенность.
– Ты же меня знаешь, я всегда говорила, как есть. Кстати, скоро ночь, у тебя, то есть у твоих, есть, где остановиться? Я тебя оставлю на ночь понаблюдать ещё.
Вот пропасть, пока я тут валяюсь, жене и дочке ночевать придётся в машине. Гостиницу уже вряд ли смогут найти одни-то.
– Как на ночь оставишь?
– А вот так. Интоксикация обширная, поэтому доктор сказал в палату, значит, в палату. Доктор тут – я, а больной – ты.
Она лучезарно улыбнулась. Яшка была в своём репертуаре.
– И сколько же мне валяться тут, доктор? – подыграл я ей тем же тоном.
– А ты разве не рад меня видеть? Ладно, шучу, если завтра анализы будут в норме, то завтра же ближе к вечеру отпустят. Вижу, что соображаешь ещё туго, поэтому я твоих пока себе заберу. По-дружески. У меня дом большой, места хватит. Нечего на гостиницы тратиться. Моя смена как раз заканчивается, вот вместе и поедем. Накормлю их хоть хорошенько, а то питаются тут туристы чёрт-те чем, а потом лечи их.
Она вновь заразительно засмеялась.
– Яшка, да неудобно как-то.
– На потолке спать неудобно, – безапелляционно сказала она, – кстати, обо мне твоя жена знает?
– Конечно, она же жена, самый близкий человек, даже ближе родителей.
– Это правильно. Мой муж тоже про тебя знает, а вот про ту кровь на твоей кровати – нет. Ни к чему ему знать, ведь мужчина собственник по своей сути, а мой – особенно. Ревнивый чуток. Муж уверен, что он у меня первый.
– А так и есть?
– Да, но тогда ты, Пашка, мой нулевой мужчина, – вновь шепнула она мне на ухо.
Моя жена несколько неохотно поехала ночевать с дочкой к Яшке. Ночью я всё думал об этой неожиданной встрече, о прошлом, и, слушая себя, пришёл к однозначному выводу.
Меня выписали на следующий день, а в отделении Яшки не было, видимо, она дежурила тогда в приёмном покое. С самого утра приехала жена с дочкой. Когда же я вышел из дверей больницы, помимо радости моей благоверной и восторга дочки, меня встретил прямой взор Яшки. Она просто подошла со стороны приёмного покоя, явно ожидая моего выхода отдельно от моих. Сначала я подумал, что женщины переругались между собой, но быстро отбросил эту мысль. Доктор-одноклассница просто вышла меня проводить и пригласить погостить ещё в Ростове в предстоящие выходные. Жена посмотрела на меня так, что я понял, она отдаёт именно мне на откуп это решение и согласится с любым из них.
– Спасибо за заботу, Яна, – ответил на приглашение я, взяв за руки жену и дочь, – но мы поедем дальше.
– Да я не в обиде, Павел, – также более официально сказала Яшка, – ты же уже вычеркнул меня из своей жизни, как и я тебя двадцать лет назад, но, если будете ещё в Ростове – звоните и знайте, где можно остановиться. Мои контакты у твоей супруги теперь есть.
Я очень пристально посмотрел ей в глаза, которые здорово изменились – они были полностью шоколадного цвета, без карамельных лучиков и прожилок. Потом посмотрел в глаза жене, обнял мою родную теперь женщину за талию и произнёс:
– Извините, Янина Вадимовна, специально я не приеду, разве что судьба опять случайно сведёт нас, но вряд ли. Спасибо вам за всё. Всего хорошего вам и вашей семье. Прощайте.
– Я всё понимаю, Павел Валентинович. Будьте все здоровы. Прощайте, – она грустно улыбалась.
Мы с дочкой забрались на заднее сиденье нашей машины, а жена за руль. Машина тронулась и умчала нас из Ростова. Я даже не обернулся, глядя только на мою родную женщину, ведущую автомобиль.
– Зря ты так с ней, Паша, – произнесла жена, не отрываясь от дороги, – она очень хорошая женщина, добрая, гостеприимная, замечательный муж, эдакий казацкий атаман, у них четверо детей, из которых…
– Прости, солнышко, что перебиваю, может, ты и права, но я не хочу ничего о ней знать, – ответил я, сидя рядом с дочкой, – Яна далеко в прошлом, которого не изменить, но то прошлое не хочу вспоминать. Понимаешь меня?
– Конечно, понимаю тебя, – ответила она и взглянула на меня своими светло-голубыми глазами через зеркало заднего вида.
– И ещё, у тебя её контакты в телефоне?
– Да.
– Сотри, пожалуйста, всё.
– Хорошо, милый. Яна причинила тебе тогда боль, а теперь напомнила?
– Та боль была ничто…
– Знаю, – коротко, внезапно очень серьёзно и тихо ответила жена и тут же весело обратилась к нашей дочке, – доченька, ну-ка расскажи папе, какие у тёти Яны и дяди Стёпы домашние животные живут в доме, а какой пёс забавный.
– Папа, – оживленно звеня, повернулась ко мне моя малышка, оторвавшись от созерцания окрестностей через окно, и понимающая детским чутьем моё грустное настроение, – представляешь, там у них…
Моя жена в это время уже нажимала кнопки своего телефона, выполняя мою просьбу.
***
– Ну-ка, Петька, беги быстрее к бабушке!
– Ба́буська, мы плиехали-и-и, – радостно крича, понесся внучок от калитки до крыльца.
Да, не успел. Ну, как-нибудь в другой раз вспомню о Полинке и, похоже, очень скоро. Но это будет непросто, ох, как непросто…