Знаете, я всегда думала, что жизнь после пятидесяти — это, как тёплый плед на диване: укутался, греешься, смотришь в окно. Вроде бы уютно, привычно. Но за окном — буря, листья летят, ветер свистит. А ты? Ты будто в домике, но не живёшь — существуешь.
Вот я так и жила. Год за годом. Словно по рельсам: проснулась — чайник на плиту, поела в тишине, на работу — маршрутка, магазин, дом… иногда встреча с подружками — все вокруг такие же, как и я: разговоры про здоровье, про детей, про цены.
Всё изменилось с уходом моего Вити. Мы с ним прожили тридцать два года — и вдруг… Сердце его остановилось ночью.
Потом — как в тумане. Пока были хлопоты — поминки, многочисленные родственники, бумажки всякие, хлопоты… Потом — пустота.
Сын мой, Сашка, живёт уже шесть лет в другом городе. Хороший мой мальчик, вот только видимся редко. Всё занят, времени нет, да и дорога неблизкая.
Недавно вот приехал наконец — в сентябре аккурат, когда сад ещё зелёный, а яблоки уже падают на землю. Приехал на два дня, вроде по делу, а вроде просто повидаться, стыдно стало, говорит, что столько времени не был. Я для него котлет настряпала, пирог яблочный напекла, хотя сама пироги почти не ем — на диабет боюсь заработать.
Вечером сели на кухне. Чашки греют руки, свет лампы жёлтый — крошечный круг тепла посреди огромной, захолодевшей за эти годы кухни.
— Мам, — вдруг говорит Саша, посмотрев на меня в упор. — Ты счастлива?
Вопрос странный. Да и кто вообще в нашем возрасте про счастье спрашивает? Наверное, не тот вопрос, что я ожидала от своего сына после года разлуки.
Я пожала плечами, как будто стряхивала с них невидимую паутину.
— Да какая разница… Сейчас — не до счастья.
Он замолчал, кивнул вроде бы понимающе. А потом сказал ту самую фразу, что вдруг всё перевернула —
— Мам, а если бы у тебя появилась целая новая жизнь — ты бы её для кого стала торопиться жить?
Я вскинула голову. Странный вопрос, правда? Вот сидишь, валенками топчешь пол, ложкой стучишь о чашку, а тебе такое внезапно: "новая жизнь". Как будто за спиной вдруг открыли дверь, а оттуда — светало и пахло свежестью. Я даже растерялась.
Смотрю на Сашу: серьёзный, взрослый, усталый — всё-таки тридцать четыре, свой бизнес, двое детей. Но глаза — те же, что были когда-то: настырные, открытые.
Я помолчала. Потом, не глядя на него, потянулась за вареньем.
— Саш, да куда мне уже кидаться?
Он только рукой махнул:
— А ты попробуй сама себе честно ответить. Не для Вити твоего покойного, не для меня, не для внуков — а для себя.
Знаете, будто бы в грудь впрыснули ледяного воздуха. Я столько лет — всё для кого-то. Для родителей, потом — для мужа, потом — для ребёнка, для работы, для соседей… А для себя? Был ли хоть день, когда я подумала: "Я хочу вот этого"? Нет, не было… или, может, я не помню.
В ту ночь я не спала.
Слышала тиканье часов — размеренное, неумолимое. В окно, чуть приоткрытое, доносился шорох октябрьской листвы. Лежала, уткнувшись в подушку, и вдруг поняла:
Я не помню, когда что-то делала по-настоящему для себя...
В голове прокручивались сцены: мои мечты в молодости. Я так хотела жить у моря, продать дом и купить простую комнатушку где-нибудь на побережье… Об этом мечтала, когда у Вити только заболели почки. Говорила себе: "Когда Саша вырастет, мужа подлечим — и уедем. Будем каждый день смотреть, как волны накатывают на берег…"
Но всё как-то не складывалось. Потом Витя ушёл. Потом — привычка, страх, усталость.
А теперь вдруг: "цела́я новая жизнь".
А действительно… Почему нет?
Утром встала раньше обычного, ходила по дому, трогала кружки, перебирала кухонные полотенца, смотрела на фотографии. Сына хотелось разбудить — спросить, а у самой язык не поворачивается.
Вдруг сама себе: "А если я… осмелюсь, Саша поможет?"
Сын проснулся — глаза чуть припухшие, видно, тоже не спал. Я чайник поставила, блины из холодильника достала.
— Мам, — вдруг улыбнулся, — прости, если грубо вчера спросил.
Я вдруг рассмеялась, хотя слёзы почувствовала где-то внутри:
— Саш… Если я решу всё сдать к чёрту… и поеду к морю — ты не поверишь, что мама твоя с ума сошла?
Он подошёл, обнял, уткнулся подбородком в макушку — как в детстве:
— Не поверю. Я… я всегда за тебя, мам.
Почему тогда так больно это слушать и так хорошо одновременно?
После его слов меня будто понесло течением — и не остановить. Я целый день ходила по квартире, затихала у шкафа с вещами, смотрела на номера телефонов, на стопку аккуратных счетов.
Внутри всё спорило: один голос твердил — "куда в твои-то годы, да еще в одиночестве!", а другой — потише, но и упрямее: "когда, если не сейчас?"
Сын уехал на следующий день. Поцеловал меня в макушку, задержал на мгновение ладонь на моей руке — и уехал…
Осталась опять я одна.
Но теперь — будто в другой квартире. Всё казалось чуть-чужим, не своим: обои загрустили, шкафы приутихли.
Я в ту же ночь вывесила объявление, что сдаю свою трёхкомнатную. Не потому, что сразу выбрала город, не потому, что уж так спешу — просто! Захотелось сделать ХОТЬ ЧТО-ТО, первое своё, настоящее движение к перемене.
Узнала, что моя школьная подруга Лариса, та самая, что всегда "шустрая", перебралась и уже год торгует сувенирами в Геленджике. Написала ей длиннющее сообщение, всё рассказала — и про фразу Саши, и про страх, и про усталость.
Она ответила вечером, одним словом
— "Приезжай! Буду ждать на автовокзале. Всё устроим для тебя. А если не понравится — вернёшься домой. Чего бояться?"
А и правда… чего бояться?
Вот тут всё завертелось: то сумка застегнулась не так, то паспорт теряется, то знакомые соседи по очереди приходят на кухню сламывать стул, чтобы я ничего не забрала с собой "на память", то звонит двоюродная сестра — спрашивает: "Что с ума сошла?"
Но я только улыбаюсь. Живу как в кино, где я — главная героиня, а сценарий вдруг переписали за одну ночь.
Самое трудное оказалось — прощаться с домом. Со старым креслом, где Витя подремывал у телевизора; с яблоней во дворе, под которой маленький Саша строил шалаш.
Понимаете, не хватает воздуха. Но потом — будто открылась форточка. И легко-легко на душе от этой легкости и страха, нового, шального, немножко юношеского.
Я испекла пирог, выставила его в подъезде соседям со смешной запиской: "На прощание. Верьте в перемены, как бы ни было страшно!"
Долго стояла в пустой кухне, гладила трещины на кафеле…
И поехала.
…
Автобус шёл десять часов. Я долго не могла уснуть: тряслась, смотрела в окно, раздумывала — не вернуться ли назад. Почему этот страх? Почему это счастье?
Геленджик встретил меня солнцем. Лариса махала рукой над головой, как флагом. Улыбка у неё — на все зубы. Обняла, прижала кстати даже слишком крепко — и прямо на вокзале с ходу стала показывать телефон с разными объявлениями, где "можно недорого снимать у моря".
— Вот увидишь, Зина, ты ещё себя удивишь! — смеялась она.
Когда я впервые утром вышла на берег, когда увидела, как солнце лежит на воде золотом, когда соль на губах — вот тогда заплакала. Стояла босиком в песке, ветер трепал юбку, и вдруг поняла:
Я ничего не потеряла… Я только приобрела!
Иногда теперь звонит сын:
— Ну как ты, мам?
А я смеюсь:
— Саша… теперь я точно знаю, что значит жить для себя.
— Горд за тебя, мам, — отвечает он. А потом тише: — Я тебя люблю.
И знаете — я тоже себя люблю.
…
Прошло несколько месяцев. Теперь по утрам я просыпаюсь от шума прибоя, и ни одной минуты не чувствую себя чужой. Квартира небольшая — всего одна комната, но окно выходит прямо на морской горизонт. Я завела привычку встречать рассвет, завернувшись в шерстяную шаль — вот так просто, босиком на балконе, с чашкой чая. Иногда даже разговариваю с морем:
— Здравствуй, новый день. Спасибо тебе.
Я устроилась работать в маленькое уютное кафе на набережной. Принимаю заказы у туристов, пеку пироги — кому-то, наверное, покажется смешным начинать новое в этом возрасте. Но мне здесь тепло. Люди улыбаются, здороваются по имени, а однажды одна пожилая женщина сказала мне:
— Не знаю почему, но у вас пироги всегда такие… как дома.
А дома ведь теперь — здесь. Здесь я впервые за долгие годы позволила себе смеяться до слёз, идти танцевать на площади в День города. Здесь я самая настоящая — какая есть.
С соседом по лестничной клетке мы иногда вечерами долго болтаем на скамейке — болтливый дед Кузьмич, рыбак. Он научил меня вязать морские узлы, а я — печь яблочный пирог. Иногда читаем друг другу стихи у подъезда.
И я теперь не прячусь от жизни, понимаете? Я — в ней.
Когда звонит сын, мы смеёмся, играем в угадайку по-картинкам. Он обещал летом приехать с внуками, а я уже с Ларисой придумываю — куда их в первую очередь вести, какие угощения готовить.
Я часто думаю о том вечере на кухне: вот сидела я, пригревшись в круге света лампы, варенье, чай с липой… и одна фраза сына всё изменила.
"Если бы у тебя появилась целая новая жизнь — ты бы её для кого стала торопиться жить?"
Теперь могу ответить честно:
— Для себя, Саша. Для себя, наконец.
Судьба… она ведь не одна на всю жизнь. Мне кажется, она у нас как слоёное тесто — каждый новый поворот, каждая отвага, каждый маленький шаг "к себе" раскрывает ещё один слой.
Всё можно изменить. В любую минуту. Если кто-то рядом напомнит:
— Мама, главное — не забывать о себе. И жить.
Я стала жить. И тебе, кто дочитал этот рассказ до конца, шепчу: ничего не бойся. Никогда не поздно для новой судьбы.
Ещё читают: