Марко было 6 лет, когда его во время очередной игры в рыцаря сбила машина. Серьезных травм мальчик не получил, но органы опеки всерьез обеспокоились тем, что такой маленький ребенок гулял без присмотра взрослых – так мать Марко, женщину, которую бросил муж-беженец из Палестины с несколькими детьми, из-за чего она была вынуждена работать каждую минуту, которую не спала, правительство Германии лишило родительских прав.
Марко почти сразу усыновил 47-летний инженер Фриц Хенкель. Поначалу мальчик очень обрадовался «новому дому»: здесь у него была своя комната, а в гостиной жили настоящие кролики!
Тогда он не знал, что, спустя много лет, уже будучи 34-летним мужчиной со своей собственной семьей, наткнется на фотографию приятеля Хенкеля, Хельмута Кентлера, в газете и, читая статью, осознает, что был не просто приемным ребенком с ужасной судьбой, а участником безумного социального эксперимента.
Марко был восьмым ребенком, которого усыновил Фриц Хенкель…
Хельмут Кентлер был физиологом, психологом, сексологом и профессором социологии университета Ганновера. А еще он был ребенком, выращенным властным, жестоким отцом, лейтенантом Первой Мировой Войны, сторонником Гитлера и Шребера, популярного авторитетного немецкого специалиста по воспитанию, которого называли «духовным предшественником нацизма». Чтобы превратить своего ребенка в представителя «высшей расы», отцу Кентлера надо было подавлять в нем любые проявления эмоций. Когда Кентлеру было 17, его отец вернулся с фронта Второй Мировой – абсолютно сломленным человеком.
Кентлер был гомосексуалом – сначала старающимся подавлять себя, а потом признавшим свою природу. Правда после его камин-аута перед родителями те окончательно обрвали общение с ним.
Поначалу его деятельность в сфере психологии можно было действительно назвать полезной – он изучал вопросы сексуального воспитания детей, учил родителей объяснять детям «что к чему» и вообще всячески снимал табу с темы секса и сексуальности.
Потом он, как и многие другие его современники, пришел к пониманию того, что фашизм стал следствием подавления этой самой сексуальности. И, конечно, Германии было очень надо как можно скорее разделаться со своим нацистским прошлым и уйти от него как можно дальше. Поэтому, как это часто бывает, в какой-то момент там случился перекос в другую сторону – и, например, появились детские сады, где детям разрешалось раздеваться и разглядывать друг друга, а вновь созданная «Партия Зеленых» выступила в том числе и за упразднение возраста «согласия» для отношений между подростками и взрослыми.
Кентлер же в это время стал заниматься проблемами беспризорных детей и познакомился с Ульрихом, 13-летним мальчиком, зарабатывавшим на жизнь продажей своего тела. В одной из бесед Ульрих рассказал Кентлеру, что о нем заботится некий мужчина, которого они с приятелями называют Матушка-Зима. Он не просто платил маленьким секс-работникам, но еще и кормил их и стирал их одежду.
Все эти факторы, описанные выше, постепенно сложились в страшный пазл, а Кентлер пришел к следующему умозаключению: «Если эти дети называют этого мужчину Маиушка-Зима, он совершенно точно не может быть плохим человеком».
Так родилась одна из самых кошмарных идей в голове Кентлера, которая позже переросла в бредовейший и ужасный эксперимент.
«Мы решим две проблемы сразу – спасем детей с улиц и избавимся от нападений педофилов, если отдадим этих самых детей на усыновление этим самым педофилам!»
Казалось бы – кто может такое поддержать? Но Берлинский Сенат на удивление тепло принял идею Кентлера, ведь и правда, это решало сразу две проблемы.
Кентлер нашел еще несколько педофилов, живших по соседству – как он это сделал, не спрашивайте, ответа нет.
Тем не менее «эксперимент» начался. Сам Кентлер внимательно проводил регулярные встречи с новообразовавшимися «семьями», и утверждал, что мальчики чувствуют себя прекрасно, поражают успехами в школе, а главное, не чувствую себя обязанными, ведь им есть чем заплатить своим «спасителям»…
Почему это не беспокоило Конгресс тоже до конца непонятно – то ли им было настолько плевать на никому не нужных мальчиков, то ли «решение двух проблем» и правда казалось им заманчивым, то ли уж слишком хотелось поскорее уйти от образа жестокой Германии с жесткими нацистскими репродуктивными экспериментами.
Как вы, наверное, догадались, Марко попал в семью к Хенкелю именно в рамках этого эксперимента. Спустя некоторое время туда же попал еще один мальчик по имени Свэн. Его семилетнего нашли на вокзале, где он побирался и говорил, что приехал из Румынии. Свэн стал одним из ближайших людей Марко, только вот даже их отношения нельзя назвать дружбой. Ни один из мальчиков не был способен выстроить хоть сколько0нибудь эмоциональные отношения ни с одним человеком.
В их «семье» не было принято разговаривать за ужином, да и вообще в принципе. Особенно о том, что происходит, когда Хенкель приходил ночью в комнату к одному из мальчиков…
Поначалу Марко казалось, что так и должно быть.
Потом он стал осознавать, что все-таки что-то не так – и однажды спрятал под подушкой нож и, когда Хенкель пришел к нему в комнату, начал угрожать ему. Тот быстро позвонил Кентлеру и профессор стал успокаивать мальчика, который лишь повторял: «Дьявол живет у меня за стенкой».
Годы шли, Свэн исполнял роль спокойного и покладистого ребенка, а Марко – бунтаря и хулигана. Иногда Хенкель бил последнего, говоря, что бьет не самого Марко, а «Дьявола внутри него». Если вначале родителям Марко разрешалось встречаться с ним, то постепенно, благодаря убеждениям Кентлера и Хенкеля, что такие встречи плохо влияют на Марко, встречи сошли на нет. Любые попытки психологов разобраться, почему Марко плохо себя ведет и не заводит друзей в школе, упирались в несогласие Хенкеля оставлять мальчика наедине со специалистами. Марко же становился все более отстраненным и жестоким и начал качаться, чтобы точно быть уверенным, что сможет дать отпор Хенкелю.
Что он однажды и сделал, и отчасти добился своего – Хенкель перестал приходить к нему по ночам. Но начал запирать на ночь холодильник, оставляя Марко без еды, и избивать его.
Когда Марко исполнилось 18 лет, он мог покинуть дом Хенкеля – но не сделал этого, потому что, как он вспоминает теперь, «критическое мышление в них никто не воспитывал».
Однако был все-таки в этой «семье» человек, к которому у Марко были какие-то чувства. Этим человеком стал Крамер, больной мальчик, который не мог самостоятельно есть и ходить. Он стал почти что настоящим младшим братом как для Марко, так и для Свэна. Оба мальчика ухаживали за Крамером, а сам Кентлер вспоминает, что во время их визитов к нему домой, могли часами качать Крамера на качелях во дворе.
Но однажды Крамер заболел гриппом – за 48 часов у него появились серьезные трудности с дыханием. Марко в принципе за годы жизни у Хенкеля привык посстоянно проверять по ночам, дышит ли Крамер, а в ту ночь остался с ним в постели. Хенкель отказывался вызывать скорую до последнего – по понятным причинам он не любил посторонних в доме. В тот момент, когда он наконец вызвал врачей – было уже поздно.
Крамер умер на глазах у Марко.
При этом в службе по делам несовершеннолетних по этому поводу имеется лишь маленькая записка «К сожалению, Марсель Крамер скоропостижно скончался от лихорадки». Следом шла записка о том, что г-н Хенкель (уже 60-летний!) хочет взять еще одного ребенка (приятный спойлер: ему не разрешили).
После этого случая, Марко наконец покинул дом Хенкеля. Три ночи подряд он спал на скамейках в парке. Потом, благодаря социальным службам, ему подобрали жилье. Иногда он воровал еду – потому что вообще не понимал, как устроен этот мир, и того, что за вещи надо платить. Он просыпался по несколько раз за ночь – но уже не для того, чтобы проверить Крамера, а чтобы удостовериться, что он жив и осознать себя в своем же теле.
Марко проводил так много времени в одиночестве, что почти разучился общаться с людьми.
Постепенно он становился еще и более и более жестоким – однажды избил троих человек, которые смотрели на него в транспорте. С ужасом, Марко осознал, что начинает превращаться именно в того человека, которого из него делал Хенкель.
Но однажды Марко остановила на улице девушка-фотограф, предложившая сделать ему фотосессию. Они начали общаться, и она даже познакомила его с друзьями – правда сам Марко вспоминает, что их общение было похоже на общение с людьми, которые говорят с тобой на другом языке.
Модельной карьеры у Марко не случилось, но попытки привели Марко в парикмахерскую – и здесь будет светлое пятно этой истории. Стригла его энергичная и гламурная девушка Эмма, которая сразу обратила внимание на симпатичного Марко. «Я был красавчиком, и она не ушла», — рассказывал Марко об Эмме, и шутя добавлял: «Некоторые женщины очень увлекаются мудаками, а я и был одним из таких мудаков».
Поначалу напористость Эммы пугала Марко, но постепенно он понял, что чувства девушки к нему абсолютно искренние. «Я заметил, что она действительно любит меня, и что в жизни, наверное, бывает только один человек, который по-настоящему готов бороться за тебя».
Сейчас у них с Эммой двое детей и если встретить Марко в комфортных для него условиях – ничто не укажет на то, каким ужасным было его детство.
Выйти на связь с журналистами его заставила та самая статья о Кентлере. Прочитав ее, он позвонил Свэну и рассказал об эксперименте.
С журналистами Марко сейчас общается гораздо больше, чем Свэн, тот обычно ограничивается лишь тем, что подтверждает, что все слова Марко – это правда.
С Хенкелем Марко общался дважды после того, как покинул его дом. Один раз Хенкель позвонил ему – судя по всему находясь в деменции – и спросил, покормил ли он кроликов. Другой раз случился в больнице, где Хенкель умирал от рака. Встреч эта нужна была Марко лишь для того, чтобы убедиться, что Хенкель умирает – на это ему хватило пяти секунд. Лишь только после подтверждения смерти Хенкеля, Марко наконец заплакал – но не от скорби по умершему приемному отцу, а от скорби по Крамеру.
«Свобода появлялась постепенно, — рассказывал Марко. — Она была как голод, который становится сильнее и сильнее. Не знаю, как это сказать, но я впервые понял, что живу жизнь, в которой есть миллиард разных возможностей. Я мог стать кем угодно. Мой внутренний голос окреп, я почувствовал, что не должен жить так, как учил меня он, что я могу продолжать двигаться дальше».
Другой «ребенок» из семьи Хенкеля, один из первых, наоборот, взял его фамилию и продолжал жить в одной из квартир «отца». Его окна завешаны одеялами, внутри полная разруха – кроме одного угла, где стоит своеобразный алтарь имени Хенкеля с урной с его прахом.
Закрыл свой «детский дом» Хенкель лишь в 2003 году…
Кентлер же перестал проверять и контактировать с мальчиками в конце 90-х. В своем последнем публичном заявлении о педофилии он назвал ее «сексуальным отклонением». Возможно, тому послужила судьба воспитанника самого Кентлера – да-да, оказалось, что он и сам не прочь был поучаствовать в своем же эксперименте. В свои 57 он написал своему коллеге Шмидту, который искренне верил в успех эксперимента (но вероятно не знал о той ее части, где дети должны были спать со своими опекунами), и рассказал о том, почему ему так легко дается его «старение»: между ним и его двадцатишестилетним сыном возникла «невероятно полноценная история любви», длившаяся 13 лет и до сих пор не терявшая своей новизны.
А переосмыслил он свою позицию в 1991 году, когда тот самый «сын» покончил с собой. Потом он прочитал работу «Путаница языков взрослого и ребенка (Язык нежности и страсти)» венгерского психоаналитика, ученика Фрейда, Шандора Ференци. В труде выражены основопологающие тезисы, в том числе и то, что в отношениях взрослый-ребенок «личность ребенка недостаточно сформирована, чтобы у них была возможность протестовать», а значит такие отношение по природе свой ассиметричны и разрушительны. Как потом сказал сам Кентлер: «К сожалению, я прочитал эссе Ференци только после смерти мальчика». Правда в смерти своего подопечного он все же винил не себя, а мать мальчика, которая якобы тоже совершала над ним насилие, а Кентлер лишь не знал как мальчику помочь его пережить.
Наконец пришло осознание, что ребенок, который восстанавливается после сексуального надругательства, испытывает внутренний разрыв, как описывает это состояние Ференци: он «невинен и виновен в одно и то же время, и его уверенность в правильности собственных чувств нарушена».
«Я был слишком глуп», — говорил Кентлер.
Еще больше историй — в моем ТГ-канале