Я смотрю на Виталика, нашего двадцатисемилетнего «перспективного специалиста», и в груди что-то неприятно скребется.
Он сидит, сгорбившись над клавиатурой, его каштановые волосы, всегда аккуратно подстриженные («наверняка в той парикмахерской, куда мама записала»), сегодня кажутся особенно тусклыми.
Рубашка, безупречно выглаженная, сидит на нем как-то мешковато, словно чужая.
Я, в свои тридцать пять, имея за плечами развод и девятилетнего сына Сашку, научилась видеть людей чуть глубже, чем просто набор должностных обязанностей.
Виталик для меня долго оставался загадкой, слишком он был послушный и правильный, что странно для молодого успешного человека.
«Хороший парень», — так говорили о нем в курилке.
«Исполнительный», — кивал начальник отдела, Сергей Петрович, добродушный тюфяк, ценящий спокойствие больше инициативы.
«Тихий», — добавляли девушки из бухгалтерии, когда он приносил им документы, всегда вежливо постучав.
И все это было правдой. Виталик никогда не спорил, не опаздывал, брал на себя самую нудную работу и даже умудрялся делать ее хорошо. Вот только пятый год он сидел на той же должности младшего аналитика, пока его ровесники, менее скрупулезные, но более зубастые, взлетали по карьерной лестнице.
Сегодня утром у нас была очередная планерка. Обсуждали новый проект по оптимизации логистики, и у Виталика, я знала, была пара дельных идей. Он поделился ими со мной вчера за кофе, его обычно потухшие глаза тогда на миг загорелись интересом.
«Там можно было бы перестроить маршруты, сократить простои транспорта процентов на пятнадцать», — говорил он, быстро черкая что-то на клочке бумаги.
Я кивнула: «Отлично, Виталий, обязательно озвучь свое видение завтра. Это же твоя зона ответственности, ты лучше всех в цифрах шаришь».
Он смутился, пробормотал что-то вроде: «Да, наверное, если будет уместно… если Сергей Петрович спросит».
И вот, «уместно» настало. Сергей Петрович обвел взглядом присутствующих:
— Так, коллеги,что там у нас по логистике. Есть предложения по оптимизации? Кто что думает? Виталий, вы же у нас главный по цифрам в этом вопросе.
Тишина. Я подбодрила Виталика взглядом. Он кашлянул, открыл рот, поднял руку на пару сантиметров и тут же опустил, когда более бойкий Костик, наш вечный «генератор идей» (чаще всего чужих и плохо переработанных), начал громко излагать свою, откровенно упрощенную концепцию, которая дублировала уже существующие процессы.
— …и вот так мы повысим эффективность! — победоносно закончил Костик.
Сергей Петрович пожевал губами.
— Ну… смело. Смело, Константин. Но надо просчитать. Виталий, что скажете? Поддерживаете?
Виталик съежился, втянул голову в плечи.
— В целом… да, интересное направление… Надо, конечно, детали проработать, — промямлил он, даже не подняв глаз.
Мой внутренний психолог-любитель поставил очередной диагноз: полное отсутствие навыка отстаивания своей точки зрения. Боязнь авторитетов. Подавленная инициатива.
Я вздохнула. Сама виновата, что не настояла, не подтолкнула его сильнее. Хотя, кто знает, может, это было бы очередным «добрым насилием»?
У всего ведь есть своя оборотная сторона, даже у желания помочь. Иногда нужно, чтобы человек сам дошел, сам споткнулся и сам поднялся. Главное — не перегнуть палку ни в одну сторону, это вечное «чувство меры», которое так сложно уловить.
Позже, у автомата с кофе, я снова застала его за телефонным разговором. Вернее, он в основном слушал, изредка вставляя реплики:
— Да, мам… Хорошо, мам… Конечно, как скажешь, мам… Нет, я не забыл контейнер с обедом, шапку надел, шарф тоже… Обед? Да, ел, твой обед с паровыми котлетами и гречкой, очень вкусно… Да, я помню, что сегодня вечером нужно заехать к тете Гале, передать лекарства… Во сколько? В семь? Хорошо, буду…
Он говорил это с такой интонацией, будто отчитывался перед строгим директором школы.
«Шапку налел». Это в апреле. Господи.
Я сделала себе эспрессо и присела за соседний столик. Виталик закончил телефонный разговор и с тяжелым вздохом потер переносицу. Его лицо выглядело уставшим, а под глазами залегли тени.
— Тяжелый денек? — спросила я как можно мягче.
Он поднял на меня свои глаза — большие, серые, с каким-то детским, почти испуганным выражением.
— Да нет, Мария Николаевна, как обычно. Мама волнуется. Говорит, весенняя погода обманчивая. А еще напомнила, что пора бы уже подумать о… ну, о серьезных отношениях. У ее подруги сын недавно женился, вот она и… — он замялся.
— Она всегда так волнуется и советует?
— Всегда. С самого детства. Они с отцом хотели, чтобы я был идеальным. Знаете таким, как описывают в книжках: послушный, умный, всегда все делает правильно, не перечит.
«И вот она, темная сторона родительской любви, — подумала я. — Стремление к идеалу, которое выливается в подавление личности и всего живого. Конечно, и вседозволенность ребенку не на пользу, вырастет эгоист, не знающий границ. Но и такая гиперопека, какая-то тотальная режиссура жизни не приводит к истинному успеху, а лишь калечит. Где же эта золотая середина?»
— Идеальным — это как? — я старалась, чтобы мой голос звучал просто любопытно, а не как у следователя.
Виталик отхлебнул свой капучино, который наверняка уже остыл.
— Ну, например, я в детстве любил читать стихи, сам что-то сочинял. А родители сказали: «П-ф-ф! Литература? Как тебя это кормить будет? Давай-ка ты лучше математикой займешься, это перспективно».
И наняли репетитора по математике, отправили в математический лагерь. Я ненавидел эти формулы, но молчал.
Или вот, хотел записаться на конный спорт, мне лошади нравились. «П-ф-ф, — сказал папа. — Ты мужик, или как? Это не мужской спорт! Бокс, карате, дзюдо, самбо — выбирай. Спорт должен способствовать развитию».
Я выбрал самбо, самое безобидное из списка, как мне казалось. Проходил два года, пока «случайно» не сломал там руку и смог бросить, — он помолчал, потом добавил:
— Даже с едой: только мама всегда решала, что полезно. Никаких газировок, чипсов. Только «правильное питание». Я до сих пор не могу спокойно смотреть на брокколи, — закончил он с кривой усмешкой.
«Я видела перед собой маленького мальчика, которому не давали выбрать даже цвет рубашки. «Ты что на себя напялил? П-ф-ф! Какая такая мода, что футболка длиннее куртки? Неопрятно, давай, переоденься, родителей не позорь. Вот эта, голубенькая, тебе идет».
И друзей ему негласно «одобряли»: «Этот Петя какой-то невоспитанный, от него плохому научишься. А вот Вася из хорошей семьи, у него родители — уважаемые люди, с ним дружи»».
И институт, конечно, выбрали тот, который «котируется», где «легче потом устроиться».
— Они хотели как лучше, я понимаю, — вздохнул Виталик, глядя на свой стаканчик. — Говорили, что так я вырасту успешным, смогу всего добиться. И я старался. Правда. В школе отличник, институт с красным дипломом… А толку? — он посмотрел на меня, и в его взгляде была такая безнадежность, что у меня сердце сжалось. — Я ведь даже не знаю, чего я сам хочу. Вот правда. Мне всегда говорили, что я должен хотеть. А чего я хочу на самом деле — не знаю. Иногда кажется, что я просто пустой внутри. Как будто живу не свою жизнь, а ту, которую для меня родители написали.
— Вчера вечером, например, — продолжил он, понизив голос, — отец звонил. Узнал, что Костику предложили возглавить небольшой проект.
И начал: «А ты, Виталий? Сколько можно на одном месте сидеть? Тебе уже двадцать семь! Пора о карьере думать, о семье. Вот Костик — молодец, пробивной. А ты чего ждешь? Начальство тебя ценит, говоришь? Так почему не двигаешься? Может, ты просто не стараешься достаточно?»
Я попытался объяснить, что у Костика другой профиль, что он что он умеет себя подать. Но отец не слушал. Сказал, что я ищу оправдания.
Я вспомнила свою знакомую, которая жаловалась на сына: «Ни рыба, ни мясо… И уроки я с ним делала, и к дисциплине приучала… А у него к тридцати годам ни карьеры, ни девушки». Ее слова про «зато уважает нас с отцом» теперь прозвучали иначе — «не перечит».
— А с девушками как? — вырвалось у меня, и я тут же пожалела о бестактности.
Виталик густо покраснел.
— Ну… как-то не складывается. Маме то одна не нравится, то другая. Говорит: «Тебе нужна порядочная, хозяйственная, которая будет о тебе заботиться, а эти все вертихвостки, им только развлечения на уме». Я пару раз пытался познакомить, кончалось всегда одинаково. Мама находила тысячу «но», а я не хотел ее расстраивать. Легче было согласиться, — он посмотрел в окно, где суетились люди, спешили машины. — Иногда мне кажется, что я так и проживу — стараясь никого не расстроить, — добавил он печально.
Мы помолчали. Жужжал офисный кулер, где-то скрипнула дверь.
— Знаешь, Виталик, — сказала я осторожно, — а ты никогда не пробовал, просто сделать по-своему? Не так, как говорят, а как тебе самому хочется? Хотя бы в мелочах. Заказать на обед не то, что «полезно», а то, что вздумается, может пиццу?
Он посмотрел на меня так, будто я предложила ему прыгнуть с крыши.
— Как это? А если я ошибусь? Если сделаю неправильно? Если это кого-то обидит?
— Ну и что? Все ошибаются. Это нормально. Зато это будет твоя ошибка. И твое решение. И обижать никого не обязательно, но и позволять решать за себя во всем — тоже не выход.
Он задумался, вертя в руках пустой стаканчик.
— Может быть. Я никогда об этом не думал. Страшно как-то. Привык, что всегда есть кто-то, кто знает лучше. Что мое мнение оно не такое важное.
— Твое мнение важно, Виталик, — твердо сказала я. — И твои желания тоже. Просто ты разучился их слышать.
Вечером, укладывая Сашку спать, я долго смотрела на его безмятежное лицо. Он сегодня отказался есть суп, который я сварила («Опять этот твой зеленый суп, мам!»), и потребовал макароны с сыром.
Я сначала хотела настоять — «суп полезнее!» — но потом вспомнила Виталика и его фразу: «мама всегда решала, что мне полезно». «И к чему это привело? К человеку, который боится хотеть». И сварила макароны.
Сашка ел с аппетитом, а потом взахлеб рассказывал, как они с другом строили крепость из подушек и чуть не разбили мою любимую вазу.
«Конечно, это не значит, что нужно потакать всем капризам, — размышляла я, глядя на его довольную мордашку. — Вседозволенность так же вредна, как и чрезмерная строгость. Ребенку нужны рамки, понимание, что можно, а что нельзя.
Но в этих рамках у него должно быть пространство для собственного выбора, для ошибок, для проявления своей воли. Иначе как он научится быть сильным, самостоятельным? Излишняя строгость, как и полное ее отсутствие, не растит гармоничную личность. Опять это пресловутое чувство меры, которое так легко потерять, особенно когда речь идет о собственном ребенке».
— Мам, а можно я завтра надену ту футболку с динозавром? И не пойду на английский, а лучше нарисую комикс про этого динозавра? — спросил он, уже засыпая.
— Футболку — конечно, солнышко, — ответила я. — А вот с английским давай договоримся: одно занятие пропустим, порисуешь, а на следующее сходишь, хорошо? Учить языки тоже важно, но и для динозавров время должно быть.
Он улыбнулся во сне и пробормотал:
— Хорошо, мам. Ты лучшая.
А я подумала, что «доброе насилие» — это страшная штука. Оно ломает волю, гасит эмоции, превращает живого человека в послушную куклу, которая боится сделать шаг без одобрения. И самое ужасное, что делается это из самых лучших побуждений, из огромной, но слепой родительской любви.
Вырастить человека, который знает, чего хочет, умеет слушать себя и не боится этого добиваться, — вот, наверное, главная задача. Чтобы потом, в тридцать, сорок лет, ему не пришлось мучительно искать себя, как нашему «хорошему парню» Виталику.
И чтобы он мог опереться на себя, а не ждать, что кто-то «лучше знает». Ведь опереться можно только на сильного человека. А сила — она в свободе выбора, в умении сказать «нет» чужому «п-ф-ф» и «да» своим собственным, пусть и маленьким, желаниям.
Это хрупкое равновесие между заботой и контролем, между любовью и давлением. У всего есть своя темная сторона, и даже самые благие намерения могут привести к печальным последствиям, если забыть про чувство меры.
Вседозволенность вырастит маленького тирана, не способного считаться с другими, но и тотальный контроль, это «доброе насилие», порождает вот таких Виталиков — хороших, послушных, но абсолютно потерянных и не знающих, как жить свою собственную жизнь».
Даже если это просто выбор футболки с динозавром или тарелки макарон вместо «полезного» супа.