Кати...
Ка-ати-и...
Не лети.
Она подумает: скомандовал... потребовал...
А он просто сказал, как мог.
Ка-а-а-ати-и-и-и-и... Не ле-ти-и-и-и-и...
Сказал ей, как самому себе.
Но бесполезно, ее нет и двадцать раз по «нет».
Улетела, блять.
Во-он летит. Это ж она летит?
Она летит, а он идет. Идет смотреть, когда она прилетит.
И че – довольна?
Довольна…
Вот же с…
С-с-с…
С-сладкая… коза.
Летит…
Он ищет, когда она прилетит, но скачут цифры на табло – попутали. Прилет ее отодвигают. Сбой в электронике.
И все взрывается в башке… Башку ломит, кувалдой – еблысь... Зря бухал вчера...
Не то. Взрыв... Взрывание объекта упростить... ослабить несущие конструкции... ослабить предварительно... всю ебнутую предвариловку... все прошедшее время с ней и без нее...
Ослаблены несущие конструкции – и вот он, взрыв... И вот так вот, пыльным облаком в ебало – в нос, в рот, в глаза... В мозги твои ебнутые – чух-х...
Не хочется расчищать это теперь. Хочется, чтоб отвернуться, повернуться – а оно само уже расчистилось.
Но он смотрит на черный флаг, на череп с белыми костями – фудкорт, МакДональдс, «Пиратский островок» – и... похуй.
Катька коза запарила лети домой
Пусть бесполезно, ее нет, хоть двадцать раз по «нет» – а хера ты все еще тут. А ну, пошел.
И он ломит к машине, а там уже – дальше.
Вперед и не оборачиваться.
И НИКОГДА, никогда больше ни на что не покупаться. И не долбаться больше.
Понял?
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Как у девчонки
прошло пять лет, почти шесть.
сейчас
- Эля...
- М-м...
- Эль...
- М-м-м...
- Яэль...
- М-м-м-м-м!!!!
- Я-эля!
- М-м-м-ме-е-е-е!!!
Яэлька упорно «спит». Упрямо трясет спутанными каштановыми волосиками, сжимает кулачки.
- Дочь, вставай...
- Не-е-е...
- В садик пора...
- Нет!!!
Она, тем не менее, молниеносно подскакивает на кроватке, стреляет вверх, моя маленькая ракета. Она сказала «нет», она в ярости и... она бодрая, что твой будильник.
Терпеть не могу поднимать их, что старшую, что младшего...
Терпеть не могу, но приходится...
- Валюх, вставай... Валь...
Хоть он-то не то, что сестра. У той что на уме, то на языке – этот страдает-терпит молча.
Мне их жалко – вчера опять легли поздно. Я не доглядела – не смогла. Домой вернулась поздно, а нянька – вот хорошая она у нас, но вчера что-то протупила, и они еще не спали. Отца, бывает, на раннее ставят после позднего – вот и вчера-сегодня так...
Но Валя – я же говорю – истязания побудкой терпит молча, будто в себя проглатывает. И это ведь она, эта «звезда-комета» вчера его перед сном забалтывала, а он вот так же вот терпел. И уснули поздно. Э-эх-х...
Сын начинает одеваться первым и даром, что младше – наверняка первее закончит.
- Молодцяга... на – носочки... Вот – первый начал, первый будешь готов...
Да только зря я это ему – у нас такое не проходит безнаказанно:
- МАМА! Ты че!!!
- Эль, я просто Валю похвалила... – поясняю спокойно. – Разве он не молодец? Смотри – сам носки надел, даже L на левую ножку, а R на правую.
Она у меня огонь, но я ее, конечно, не боюсь. Кроме того, Яэлька очень умная. А еще она больше всех на свете, разве что, сразу после мамы, любит Валю. Брата. А он – ее. Причем, в его случае насчет порядка очередности я не уверена. Если судить по себе: сестры-то у меня есть, всякие. И я их – ну… Да нет, люблю, конечно.
- Ну ладно... – соглашается тем временем Валькина сестра, упрямо потряхивая спутанными каштановыми кудряшками. Удовольствие расчесывать ее мне еще только предстоит. – Не хочу в платье. В джинсах пойду.
- Эль, да там вроде сегодня потеплее обещали.
- Я. Пойду. В джинсах.
Уговорить ее непросто, но можно. Просто надо знать, когда натянуть, а когда отпустить. Нередко ловлю себя на мысли, что я-то знаю и мне-то легче. Однако над этим работать надо – формировать характер. Такие перепады уязвимее делают.
Валя ровнее сестры и у него – хоть и редко – уж если «нет», то, значит, «нет». Мужик.
- Ладно, - не сдаюсь – беседую с ней дипломатическим тоном. – Но завтра фото будут.
- Завтра – это завтра.
Яэльке еще не исполнилось пяти. Я, безусловно, привыкла уже к ее взрослым речам, привыкла, что она потихоньку избавляется от картавости, но порой она и меня «сшибает». Воображаю, каково воспитателям в саду. Это, то есть, в придачу ко всем ее «шпециалитетам». Немецким она, к слову, владеет так же, как и русским.
Делаю вид, будто читаю ее философствования как «хорошо, мамочка», и веду одевшегося Валю умываться.
- Мам, я дома зав-т‘а-кать хочу.
- Не сегодня.
- Че, ты опять опаз-дываешь?! – возмущается дочь тоном строгой начальницы.
- Мама не опа-дывает... - задумчиво «предполагает» Валька.
Сглаживает. Медиатор.
Яэлька раздраженно зыркает на брата:
- Ты че, каку есть хочешь?
В саду завтрак хороший, не хуже, чем дома. Порой даже лучше. Это она сейчас выпендривается.
Валя, как обычно, не находит доводов. Вернее, не ищет, а только молча пожимает плечами.
Берусь за щетку и начинаю проект «расчеши волосы без крика». Степень сложности: не расчесывались на ночь и не заплетались (какой там). Модус: верчение, дерганье, мотание головой на третьей скорости, запреты: не принимаются. Эх-х-х... Ладно, и это пройдет.
Волосы у моих каштановые, глазки карие. Правда, у Вали чуть посветлее, чем у сестры.
Яэлька у нас, когда как – то брюнетка с отливами, то «блестящая» шатенка с озорным оттенком рыжеватости. Лисичка-белочка, окрас шкурки меняет по времени года. Это Валюха – чисто по-мужски – не столь переменчив: у него зимой и летом одним цветом, то есть, «полежавший» каштан, без «бабского» блеска, зато густой, простой и прочный.
- Почему на фото unbedingt, мама, unbedingt, обя-зательно в платье надо? – недовольно пытает меня Яэлька.
С настырно-вызывающим видом напяливает точь-в-точь такие джинсы, как у брата – только на ее попе они в обтяг сидят.
- Так красивее. И праздничнее.
- А фота не пра‘дник показывает!
Она у меня не по годам философ-экзистенциалист. Бывает, по привычке проглатывает буквы – только тогда и вспоминаю, какая она еще маленькая.
- Пр‘адник-Новый-Го-од, - зачарованно тянет умываемый Валя, тихонько отфыркивая умывание.
Увы, он и речевые особенности впитывает от сестры – от кого же еще?
- Новый Год пр-рошел! – наставительно произносит Яэлька. – Мне Николаус в садике дебил попался.
- Никау-аус – ди-бил, - задумчиво соглашается Валя.
Его первая реакция – соглашаться с ней во всем. Потом пересмотреть может – но так это ж потом.
В немецком есть определение «debil», которое абсолютно не используется в разговорной речи.
Силюсь припомнить, откуда у дочки мог появиться «дебил». Не я ли ненароком ляпнула? Может, высказывалась о ком-то, а она услышала.
У нее же спрашиваю, как ни в чем не бывало:
- А что случилось?
- Он, такой, подарок мне вытаскивает: «So, det is‘ für‘n Jaël – wo is’n der, unser kleener Jaël?»
А это – Яэлю... где ж там наш маленький Яэль...
Вот как. Про эту детальку пазла мне дуры-воспетки ничего не рассказывали. «Забыли», мымры.
- Все равно не надо было драться лезть, - легонько провожу пальцем по ее щеке и подбородку – форменно вижу ссадины, которых там уж нет – зажили давно. – Тем более, одной – на троих мальчишек. Пусть хоть бы что они там ни говорили.
- Не одной, - деловито разминает плечики Яэля. - Валька – со мной.
Припоминаю разбитый, раскровяненный Валькин нос и:
- Мгм, – даю понять, что от этого ну никак не лучше. – Ты ж все знаешь сама.
Увы – знает.
«Что ж ты хочешь – как будто у твоей дочки мог быть какой-нибудь другой характер» – заметила как-то мама. «Заметь, я не про гены, а про воспитание».
«Мам Лиль...»
Я все еще продолжаю звать так маму – за «бабу Лилю», оброненную мной всего однажды и, в общем-то, вполне любовно, со мной едва не перестали разговаривать насовсем, воскликнув угрожающе, мол, не дай Бог, так назовешь при детях. При детях и от детей мама приемлет только звание «ома» - оно кажется маме более «фэнси».
Так вот:
«Мам Лиль, мы с тобой обе знаем: я была не такой. И никогда не дралась».
Хотя какое-то время планировала научиться.
«Сейчас времена другие, Катюш».
Мама не о том, что, например, среди ее учениц-старшеклассниц, бывает, такие попадаются, что держись. Мама о том, что мы, мол, живем в псевдо-феминистском мире, в котором женщина должна уметь сама постоять за себя. С малолетства. И я с этим не спорю, хоть сама в жизни испытала другое. Всякое. И муж у меня на сей счет тоже всегда был настроен консервативно.
А Яэлька в сад, чуть что, напяливает джинсы и даже треники. Наверх сегодня надевает белую толстовку.
Мы возимся, будто собираемся в поход, хоть на самом деле нам недалеко идти. «Напугиваться» в февральских сумерках и тратить на эти сборы-одевания кучу времени обидно до никчемности.
Тема «жаль, что нам близко», была подхвачена детьми, едва только они научились соображать и улавливать. В привычной утренней атрофии зимнего утра шагаем, фантазируя вслух, что, мол, «смотри, вон из-за угла к нам повернул большой, оранжевый самосвал».
«Да не-е» - не соглашается Яэля – «какой самосвал – это ж мэрхен-экспресс. Ты перепутал, что это самосвал, потому что он большой. Двухэтажный. И красный. Поэтому ты решил, что оранжевый».
Валюха и тут не спорит – кивает вдумчиво: сказочный экспресс, так сказочный экспресс. Красный, так красный. Сестра попутала рождественский поезд с двухэтажным туравтобусом в стиле «хоп он – хоп офф» – ничего.
Яэль давно выпрашивает экскурсию по Берлину. На наше с отцом замечание, что это для туристов, неизменно возмущается, что она ничуть не хуже. Боюсь, тематика следующего дня рожденья предрешена.
Гармония нашего утреннего похода рассыпается подобно редкому сухому снегу под ногами, когда Яэль отказывается на смену сказочному экспрессу «увидеть» бетономешалку с огромным полосатым барабаном. Валентин, уступчивый по отношению к ней, внезапно проявляет редкую принципиальность. Последние метры оказываются испорченными обиженными воплями сестры.
Когда приходим, Яэля недовольна всем вплоть до фундаментального.
Сейчас вообще выдает:
- Зачем это надо было?
- Что надо было?
- Называть меня таким дебильным именем!
Мы входим в большой холл, заставленный колясками «ясельников».
- У тебя классное имя, - возражаю спокойно. – Ни у кого такого нет. Ой, смотри: на обед сегодня каннелони. И...
...на десерт мороженое «страччателла»?.. Надеюсь, мне привиделось – переболели недавно, а на дворе февраль. Но я повторяюсь.
Повторяется и Яэля. Все так же не одергиваю ее, не требую не использовать полу-ругательного слова, не учить ему брата – может, пока маленькая, само отлипнет, как прилипло.
Яэль мусолит «дебильное» имя и морщится, будто ей дали пососать какой-то очень кислый леденец, а до мороженого еще дожить надо.
«Знала бы ты, дочь, какие еще имена чуть не попали в шорт-лист. Хорошо, что не знаешь».
— Это папа мне такое имя п‘идумал! – возмущенно напирает дочь – волнуется, проглатывает буквы, игнорит мамины попытки отвлечь ее на обеденное меню.
- С чего ты взяла, дочь?
- Я точно знаю! У него тоже имя «не такое».
— Это почему ж?..
- Не такое!
- Доброе, доброе... - отвечает на мое приветствие воспитательница. – «Мы» с утреца уже не в духе?
«Катись ты» - думаю, а сама отвечаю сухо-иронично, но по возможности беззлобно:
- М-да. Я вам не завидую. Если что – звоните, номер знаете.
- Знаем! – смеется она в голос (она нормальная, вообще-то). – Ничего, не переживайте.
- Да я и не переживаю, - киваю-улыбаюсь-вру я.
Переживаю, вообще-то. Всегда переживаю, хоть и не мой стиль абсолютно.
- У него девчонское имя! – кипятится Яэля у раздевалок.
До того саму себя взвинтила – снимать пальто теперь приходится не с Вали, а с нее.
Снимаю, куда ж деваться, а то до обеда отсюда не уйду.
- Нет, бывает и у мальчиков тоже.
Но Яэля безжалостна, как почти всегда по отношению к отцу:
- У папы имя, как у девчонки!!!
***
тогда
Пять лет назад, чуть больше
- Габи!
- Габи-и! – доносится со всех сторон. – За тебя, мой дорого-ой! За вас!
- За Габи и Кати!
Со звоном чокаюсь с ним и улыбаюсь.
- О чем думаешь? - спрашивает он. – У тебя такая загадоч-шная улыбка.
И целует меня под аплодисменты и одобрительный ропоток гостей.
- Не скажу, - ухмыляюсь я и показываю ему кончик языка.
- Ноч-шью скажешь? – он «подлезает» и быстро облизывает его своим «кончиком».
- Скажу. Если еще захочешь слушать.
- Захоч-шу, думаю.
Надеюсь, не захочет, потому что думаю я, на самом деле, что вот дала-таки уговорить себя на замужество. Опять.
Но он бормочет мне в губы, смеясь одними глазами:
- Я передумал.
- Уже? – усмехаюсь я.
- Уже.
Когда он радуется, глаза необычайно смешливые у него.
Улыбка на его лице такая ласковая. Нет, по жизни он не склонен к сантиментам – тем более заметно, как его сейчас проняло.
Засмотревшись в его лицо, не сразу замечаю, как он начинает танцевать со мной. Он хорошо танцует.
Затем музыка из романтически-американской переходит в танцевально-европейскую – должно быть, это дань мне?.. Жаль, мои мысли заняты другим.
Он моментально входит в ритм, а я не отстаю. Я не забочусь о своих движениях, но восхищенно-нетрезвые возгласы вокруг нас заставляют надеяться, что и не нужно – мы «зажигаем», кажется. А я ведь особо ничего не делаю – просто смотрю, как танцуют наши глаза. Его глаза.
Тут что-то происходит, и я больше не вижу его глаз. Вокруг нас гаснет свет и разом отрубается все электричество. Мы успели оттанцевать далековато от менор, расставленных на «нашем» конце зала, горящих ярко.
Взвывает сирена. Тут все боятся терактов. Сирену, правда, тут же отключают – простое замыкание.
Мы в полумраке, поэтому почти не вижу – больше угадываю: он напрягается лишь на мгновение, затем еще какое-то время продолжает танец, потому что, во-первых, тут все к такому привыкли, а во-вторых – делов-то. Вон, и музыка у нас «полуживая» - группа только «догонялась» ди-джеем. Теперь, пока выведено из строя все «электро», они могут и «так». Вот у него недавно на работе ток вырубало, это – да, фатально. ЧП. Слава Богу, не кончилось плохо. Не обращаю внимания на неполадки с электричеством – на моей работе случаются «блымканья» похлеще.
Среди гостей все же кто-то ахает, но кто-то тут же принимается громко и торопливо повторять, будто уговаривая: «Ошер вэошер!» и, кажется, даже «Ошер бэалеф вэошер бэаин!» «Счастья... счастья и богатства...»
«На счастье», почти как если бы разбилось стекло.
«На счастье», как будто особенно важно призвать его, отдать дань суеверию, раз уж сегодня им только объявили, кто мы, лишив привычного для некоторых из них ритуала.
А он... нет, он несуеверен до сверх-практичности – но как-никак, это его, это наша свадьба. Сжав на мгновение мои руки, мол, «дорогая, я сейчас», идет выяснять.
Но там и без него уже все выяснили: свет вскоре снова «дают», а с ним включается и евро-дэнс.
Он возвращается на танцпол и «танцует» меня при свете. Понятия не имею, особенный ли какой танец или просто покачивает в руках мою попу. Он помешан на моей попе.
- Передумал, значит? – напоминаю ему его слова.
- Одну вещь понял. Важную вещь.
«Вь-эш-шь» – повторяет он со своим очень мягким акцентом, а в глазах его так и не угасла озоринка.
- Что за вещь? – спрашиваю почти с надеждой, как будто то, что он только что сейчас там понял, способно избавить меня от необходимости рассказывать самой. Улыбку у себя на лице не отключаю.
- Что не дотерплю до вечера.
- А-а-а... – тяну я почти разочарованно.
- Ум очень уж пытливый.
— Это профессиональное у тебя.
- Как хочешь это назови, но до вечера я не дотерплю – хочу знать сейчас.
- Что знать?
- Что на уме у моей жены.
- Ладно.
Придав своему лицу выражение картинной величественности, говорю торжественно – и лукаво:
- Поверить не могу.
- Чему?
- Что ты уболтал меня.
- На что?
- На то, чтобы сыграть свадьбу в этом городе.
- Насколько я понимаю, там, откуда ты родом, было жарче.
- Несущественно, - улыбаюсь. – К тому же, я родилась давненько – не помню.
- Я люблю тебя, Кати, - серьезнеет вдруг он и снова лезет целоваться, даже не дождавшись моего ответного: «Я люблю тебя, Габи» - которое ожидал и которое дарю ему. И которое звучит несколь
– Ты божественно прекрасна, жена моя. Я рад, что нашел тебя, - будто не слушая, бормочет мне Габи. – И я самый счастливый человек на Земле.
Это всё «сегодня» – оно выдает, насколько он растроган и взволнован. И действительно счастлив.
В повседневной жизни он совсем не сентиментален, за что его тоже люблю.
Но наконец-то пронимает и меня. Его жар передается мне – наконец-то.
Нас ждет брачная ночь. Брачная, но не первая. Я уже была с ним, и не раз, но, чтобы на всю ночь, бывало, из-за экстренных вызовов получалось не всегда.
А теперь нас ждет целая ночь, за ней – целая жизнь вместе. И целая вереница жарких, счастливых ночей. Ночи здесь часто жаркие, счастливыми с ним тоже бывали, а теперь будут всегда – и никаким экстренным вызовам их будет не омрачить.
Мне хорошо с ним. Было. И будет.
Кажется, он чувствует сейчас эти мои мысли, но пытает меня насмешливо и нежно:
- Ч-ш-его ты опять хихикаеш-ш-ш?
- Скорей бы ночь, - говорю ему то, что чувствую. И совсем не улыбаюсь больше.
Наше «действо в красно-белом» - так он еще какое-то время в шутку будет называть его, намекая на мой своеобразный до своенравия букет из анемонов и кариссы – началось, когда стемнело. Но ночь – это не когда темно, а когда... ночь.
Габи даже чуть меняется в лице, покрепче стискивает меня. Смешливые глаза становятся до трогательного беспокойными, будто внимания моего ищут, даже влажнеют немного, кажется. Такое бывает у него, когда он сильно хочет меня. Сильнее обычного. И сильнее обычного хочет проявить свое искусство в постели.
Сейчас он, похоже, с трудом держит себя в руках – а это редкость. Но ведь и женишься не каждый день. Это у меня вся эта сегодняшняя мишура не в первый раз, но что поделаешь.
Кстати, про «не первый раз»: его будто что-то осеняет, и он скользит рукой по вот уж действительно божественной парче моего платья цвета «серебристый жемчуг» – е-мае, вот же находка этот цвет для невест-блондинок.
Когда рука его доскальзывает и ложится на мой живот, он победоносно смотрит мне в глаза.
- Да?.. – спрашиваю у него (не он – у меня). – Думаешь?..
- Конечно, – отвечает он с живейшей уверенностью, даже лукавством в глазах.
- Проверим, - соглашаюсь я.
- Конечно, - повторяет он. (Вот так: «каньэшна», но нарочито мягко, очень мягко).
Вокруг нас все танцуют – и хоть мы в центре действа, но им как будто не нужны?.. Они справятся и без нас. А мы – без них.
Свет снова гаснет и включается снова. В этот раз уже нет того эффекта, поэтому никто не ахает, «на счастье!» не кричат. А нас с ним окунает в темноту, будто и вправду готовит к ночи.
Да, ночь, думаю. Скорей бы ночь – отдаться друг другу. Отдаться до забытья. Отдаться и забыть все, что было до «нас». Пусть он сделает так, чтобы я забыла. Почти забыла. Он сможет, я-то знаю. И ночь поможет.
Ночь поможет. Я так хочу. Пусть хотя бы раз в жизни все будет так, как я хочу.
Да что это я. Нет, я и обычно добиваюсь всего, чего хочу. Если захочу. Просто теперь меня не покидает чувство, что добилась не я. И хотела, строго говоря, тоже не я.
И я даже не про то, что поженились мы у него, в этой жаре и песках. Наверно, он прав – выносливость к жаре во мне заложена генетически, так что не в этом дело. И дело также не в песчаных бурях, не в наводнениях и извечных перебоях со светом. И не в вездесущей «бомбической» «небезопасности». А свадьба, торжество это – хрен с ним. Откуп. Да и маме приятно. Наверное.
Да нет.
Просто с некоторых пор во мне поселилось нечто. Поселилось устойчивое и вполне обоснованное осознание того, что я больше себе не принадлежу. И неизвестно, когда стану принадлежать снова.
А он смотрит мне в глаза все с тем же ласковым лукавством и повторяет тихонько и довольно:
- Конечно... конечно-конечно...
И все не убирает своей руки с моего живота.
Габи уверен, что теперь это его живот.
Но я-то знаю, чей он.
***
Если вам понравилась история, рекомендую почитать книгу, написанную в похожем стиле и жанре:
"Отцы-матери", Фло Ренцен ❤️
Я читала до утра! Всех Ц.