Они пришли вечером. Дочка — с заплаканными глазами, зять — понурый, как мальчишка, которого поймали на шалости. И внук — мой сладкий, с термометром под мышкой и горячими щеками.
— Мам, беда… У Лёшки нашли кисту. Срочно нужна операция. В Москве. Платно.
У меня аж руки задрожали. Как — киста? Лёшка же только вчера бегал во дворе, показывал, как научился дёргать зуб ниткой. Я сразу кинулась искать валидол. А потом, дрожащими пальцами, полезла в шкаф — за тем, что копила. На чёрный день. На похороны — если уж честно. Старым людям не к лицу об этом громко, но у меня всё было приготовлено.
— Сколько нужно? — спросила я, почти шёпотом.
— Сорок, — ответила дочка. — Но если сможешь хотя бы тридцать…
Я отдала всё. И ещё добавила из мелочи в банке. Они уехали ночью, сказали — времени нет, билеты уже взяли. Я стояла в коридоре в халате и махала Лёшке рукой, а он, бледный, сонный, прижимал ко мне ладошку через стекло.
День — тишина. Два. Я писала. Звонила. «Телефон абонента временно недоступен». Потом — «оставьте сообщение».
На пятый день ответил зять. Сухо:
— Всё в порядке. Не беспокойся. Всё уже сделали.
— А Лёшка как?
— Спит. Устал. Потом созвонимся.
И снова — тишина.
Я писала: «Как он?» — молчание. Праздники прошли без открытки. День рождения — без звонка. Я боялась худшего. Вдруг правда что-то пошло не так?
Позвонила в поликлинику — нет никаких записей. В Москве — ни в одной клинике, куда дозвонилась, такой фамилии нет. Никто не оперировал. Ничего не делал.
Я не хотела верить. Но сердце всё уже знало. Они соврали.
Теперь я не пишу. Не звоню. Иногда набираю номер, держу телефон в руке, но не жму вызов.
А Лёшку я всё равно жду. Потому что он — не виноват. Потому что однажды он вырастет. И, может, вспомнит старую бабушку с вязаным пледом и пирогами с капустой. Вспомнит — и поймёт.
А пока я живу на минимум. Хлеб, каша, огород. Пенсия — через месяц. Я снова начну копить. Только уже не для них.
А для себя. Чтобы больше никто не пришёл и не забрал под видом любви то, что осталось от доверия.