— Вы же понимаете, что я не могу его отпустить? — Галина Сергеевна перебирала бусы на шее, глядя на меня так, будто я пришла отнимать у нее последний кусок хлеба. — Максим — единственное, что у меня осталось после смерти мужа.
Сижу я на балконе нашей съемной однушки и думаю: ну сколько можно? Сколько еще мне притворяться, что все в порядке? Что меня устраивает эта жизнь на птичьих правах, когда каждые выходные — обязательный визит к Галине Сергеевне, каждый вечер — часовой отчет по телефону, а каждое наше решение должно быть одобрено мамочкой?
— Настя! — Макс выглядывает из комнаты. — Ты где пропала? Мама звонит, спрашивает, придем ли мы завтра на обед.
— А у нас есть выбор? — не оборачиваясь, спрашиваю я.
— Ну… — он замялся. — Она борщ сварила. Твой любимый.
Мой любимый. Ага. Только вот проблема — я борщ терпеть не могу. Но попробуй объясни это Галине Сергеевне, которая три года назад решила, что я обожаю ее борщ, и с тех пор готовит его к каждому нашему приходу.
— Макс, — поворачиваюсь к нему, — а давай не пойдем? Съездим куда-нибудь вдвоем, на природу, например?
Лицо у него сразу виноватое становится.
— Нась, ну ты же знаешь… Мама расстроится. Она весь день готовит, старается…
Вот так всегда. Мама расстроится, мама обидится, маме будет плохо. А что Насте плохо — это не считается.
На следующий день случилось то, что перевернуло всю нашу жизнь. Позвонил дядя Володя, папин двоюродный брат из Питера.
— Настюш, — голос у него усталый, — тут такое дело… Бабушка Зина умерла. Царствие небесное.
Я присела на стул. Бабушка Зина — папина тетя, которая всю жизнь в Питере прожила. Мы с ней редко виделись, но она всегда присылала открытки на праздники, звонила поздравить.
— Когда похороны? — спрашиваю.
— Уже были, — вздыхает дядя Володя. — Она же завещание оставила. Тебе кое-что досталось.
И рассказывает: оказывается, бабушка Зина оставила мне свою питерскую двушку. Небольшую, в спальном районе, но свою. И еще немного денег на первое время.
Кладу трубку и сижу, соображаю. Квартира. В Питере. Наша собственная квартира, где не надо платить аренду, где можно жить так, как хочется нам…
— О чем задумалась? — Макс из душа вышел, полотенцем волосы трет.
Рассказываю. Он слушает, глаза все шире становятся.
— В Питере? — переспрашивает. — Но это же… Это же далеко от мамы.
Конечно. Первая мысль — о маме.
— Макс, — беру его за руку, — это наш шанс. Начать все с чистого листа. Ты же сам говорил, что хочешь в IT-сфере развиваться. В Питере для этого все возможности есть.
— Да, но… — он на стул садится, задумчивый такой. — Как же мама? Она одна останется.
— У нее работа, подруги, дача… — начинаю перечислять. — И потом, мы же не на край света уезжаем. Можно приезжать в гости.
Но вижу по его лицу — сомневается. Страшно ему. Всю жизнь под маминым крылом, а тут такой шаг.
Галина Сергеевна новость восприняла предсказуемо. Мы сидели у нее в гостиной, я рассказывала про наследство, а она все бледнее становилась.
— В Питер? — голос у нее дрожит. — Вы хотите уехать в Питер?
— Мам, — Макс ерзает на диване, — это же хорошая возможность. Своя квартира, работу найду…
— Работу? — она встает, к окну подходит. — А здесь работы нет? Здесь тебе плохо?
И начинается. Слезы, упреки, обвинения. Что мы ее бросаем, что она всю жизнь ради сына жила, а теперь…
— Это все ты! — поворачивается она ко мне. — Ты его настраиваешь! Специально увозишь от матери!
— Галина Сергеевна, — стараюсь говорить спокойно, — никто никого не увозит. Мы просто хотим жить своей жизнью.
— Своей? — она смеется истерично. — А я что, чужая? Максим, скажи ей! Скажи, что никуда не поедешь!
Но Макс молчит. Сидит, на руки свои смотрит, и молчит. И я вдруг понимаю — он хочет уехать. Просто боится сказать.
— Мам, — наконец выдавливает он, — давай спокойно обсудим…
— Что обсуждать? — кричит она. — Предательство обсуждать?
И выбегает из комнаты, дверью хлопнув.
Едем домой молча. Макс за рулем, я рядом, и оба думаем об одном — что теперь?
— Может, правда не стоит? — спрашивает он на светофоре. — Мама так расстроилась…
— Макс, — говорю твердо, — если мы сейчас откажемся, то никогда уже не вырвемся. Так и будем всю жизнь жить по указке твоей мамы.
Он кивает, но вижу — сомнения его гложут.
Следующие две недели были адом. Галина Сергеевна названивала по десять раз в день, плакала в трубку, жаловалась на сердце. Потом начала родственников подключать — звонила тетя Люда, уговаривала одуматься, дядя Петя приезжал, про семейные ценности лекцию читал.
А я тем временем ездила в Питер, квартиру смотрела. Небольшая двушка в обычной пятиэтажке, но такая уютная! Окна во двор, где детская площадка, рядом парк, до метро пятнадцать минут.
Стою на балконе, на питерские крыши смотрю, и думаю — вот оно, наше будущее. Здесь мы сможем быть собой.
Возвращаюсь в Москву окрыленная, врываюсь домой:
— Макс! Ты не представляешь, какая там квартира! Я даже ремонт уже распланировала…
Но он сидит на кухне мрачный, телефон в руках крутит.
— Мама в больницу попала, — говорит глухо. — Давление подскочило.
Сердце екнуло. Неужели правда?
— Поехали к ней, — говорю.
В больнице Галина Сергеевна лежит на койке, бледная, но… что-то в ее глазах мне не нравится. Слишком они хитрые для умирающего человека.
— Максим, — хватает она его за руку, — сыночек… Хорошо, что приехал. А то вдруг бы не успел…
— Мам, не говори так, — Макс чуть не плачет.
А я к медсестре подхожу, спрашиваю тихонько:
— Что с ней?
— Да ничего особенного, — пожимает плечами медсестра. — Давление немного повышенное, но для ее возраста норма. Сама попросилась полежать, говорит, дома одиноко.
Ага, понятно. Спектакль, значит.
Возвращаюсь в палату, а Галина Сергеевна уже Максу про то рассказывает, как ей страшно одной оставаться, как она ночами не спит, все думает, что сын ее бросит…
И тут меня прорвало.
— Хватит! — говорю громко. — Галина Сергеевна, прекратите этот цирк!
Оба на меня смотрят — Макс испуганно, его мать возмущенно.
— Что ты себе позволяешь? — шипит она.
— А вы что себе позволяете? — не сдаюсь я. — Давлением манипулировать, сына шантажировать? Вам не стыдно?
— Настя! — Макс вскакивает. — Что ты делаешь?
— То, что давно надо было сделать, — поворачиваюсь к нему. — Макс, твоя мама здорова. Медсестра сказала — она сама попросилась в больницу лечь. Это спектакль!
Галина Сергеевна багровеет.
— Как ты смеешь…
— Смею! — перебиваю. — Потому что люблю вашего сына и хочу, чтобы он был счастлив. А с вами он никогда не будет жить своей жизнью!
Поворачиваюсь к Максу:
— Выбирай. Или мы едем в Питер, начинаем новую жизнь. Или оставайся здесь с мамой. Но без меня.
И выхожу из палаты.
Сижу в машине, руки трясутся. Неужели все? Неужели я потеряла Макса? Но больше так не могу. Не хочу всю жизнь бороться с его мамой за право быть женой собственного мужа.
Дверь открывается, Макс садится рядом. Молчит, ключи в руках вертит.
— Прости, — наконец говорит. — Ты права. Это был спектакль. Мама призналась.
Смотрю на него, не верю ушам.
— И что теперь?
— А теперь… — он заводит машину. — Поехали домой. Вещи собирать. В Питер.
— Но как же…
— Я поговорил с мамой, — перебивает он. — Сказал, что люблю ее, но жить буду с тобой. Где бы это ни было.
Не выдерживаю, обнимаю его:
— Ты серьезно?
— Абсолютно. Знаешь, что она мне ответила? Что если я уеду, она меня прокляет.
— И ты?
— А я сказал, что лучше жить счастливым под проклятием, чем несчастным под благословением.
Смеемся оба, и я чувствую — все будет хорошо.
Три месяца спустя. Питер встретил нас дождем, но мне казалось, что это самая прекрасная погода на свете. Стоим мы с Максом в нашей квартире, вокруг коробки с вещами, и улыбаемся как идиоты.
— Ну что, — говорит он, — начинаем?
— Начинаем, — киваю я.
Галина Сергеевна так и не простила. Первое время звонила, скандалила, потом замолчала. Макс пытался наладить контакт, но она отвечала холодно, односложно.
А потом я узнала, что беременна.
— Макс, — показываю ему тест, — кажется, нас скоро будет трое.
Он смотрит, моргает, потом подхватывает меня на руки, кружит по квартире.
— Настя! Мы будем родителями!
Вечером он набирает мамин номер. Долго слушает гудки, наконец, она отвечает.
— Мам, — говорит он волнуясь, — у нас новость. Ты станешь бабушкой.
Молчание. Долгое такое, тягучее. А потом слышу, как Галина Сергеевна всхлипывает.
— Максим… — голос дрожит. — Это правда?
— Правда, мам. Весной родится.
— Я… я так рада… — и уже не сдерживается, плачет в трубку. — Сыночек, прости меня. Я дура старая, эгоистка…
— Мам, все хорошо, — Макс улыбается. — Приезжай к нам. Познакомишься с Питером, детскую обустраивать поможешь.
— Приеду? — неуверенно. — А Настя… Она не против?
Макс протягивает мне телефон. Беру, говорю:
— Галина Сергеевна, вы будете бабушкой. Конечно, приезжайте. Внуку нужна бабушка.
— Настенька, — всхлипывает она, — прости меня, милая. Я так боялась остаться одна…
— Все позади, — говорю искренне. — Теперь у нас будет настоящая семья.
И знаете, что самое удивительное? Когда через месяц Галина Сергеевна приехала, это был совсем другой человек. Деликатная, тактичная, всегда спрашивала разрешения, прежде чем что-то сделать или посоветовать.
— Я многое переосмыслила, — призналась она как-то за чаем. — Поняла, что чуть не потеряла сына из-за собственного эгоизма. Спасибо тебе, Настя, что вовремя остановила.
Макс обнимает нас обеих:
— Мои любимые женщины. Как хорошо, что вы помирились.
А я думаю — да, хорошо. Но еще лучше, что мы решились на этот шаг. Иначе так бы и жили в золотой клетке, мечтая о свободе.
Теперь мы дома. В своем доме. И это самое главное. Старшая дочь — семейный кошелек? Больше — нет.