Алекса Мануилович: Византийский император на берегу Волхова?
Новгородская Первая летопись под 1186 годом, среди прочего, сообщает: «[В] том же году пришёл цесарь греческий Алекса Мануилович в Новгород».
Это известие, стоящее особняком и никак летописцем не прокомментированное, давно уже обратило на себя внимание историков. Ещё Николай Михайлович Карамзин справедливо отметил, что упомянутый в летописи «Алекса Мануилович» (в других, более поздних вариантах: «Олекса Мануиловиць», «Алексей Порфирогенит, сын Мануила, царя Греческаго», просто «Алексий» или, ошибочно, «Александр» или «Александр Маноиловичь») в действительности никак не мог быть настоящим императором Алексеем II, порфирородным сыном Мануила I Комнина, ибо этот самый Алексей II Комнин погиб ещё в 1183 году, в пятнадцатилетнем возрасте, обезглавленный по приказанию своего двоюродного дяди, императора Андроника I Комнина.
Итак, человек, выдававший себя за царя Алексея Мануиловича, несомненно, был самозванцем. Но с какой целью он объявился в Новгороде? Кем был на самом деле?
Казалось бы, ответ на эти вопросы нашёл в самом конце XIX века известный русский византинист Хрисанф Мефодиевич Лопарев, посвятивший специальное исследование упомянутому в новгородских летописях Алексею. По мнению историка, им был хорошо известный из византийских источников авантюрист Алексей Комнин, внучатый племянник императора Мануила Комнина и сын протосеваста Иоанна Комнина.
Он служил виночерпием при своём царственном деде, а после прихода к власти Андроника (ещё при жизни Алексея II) был отправлен в изгнание «в Скифию», то есть на Русь, как об этом свидетельствует византийский историк Никита Акоминат из Хон, более известный под именем Никиты Хониата. Пребывание его здесь, пишет Никита, было очень недолгим: Алексей «бежал оттуда и, как какой-нибудь крылатый змей, перенёсся в Сицилию», где стал уговаривать тамошнего короля Вильгельма II немедленно напасть на империю ромеев. За этот-то короткий срок, как полагал Лопарев, Алексей Комнин успел побывать в городе на Волхове, очевидно, рассчитывая получить здесь необходимую помощь.
Никита Хониат характеризует Алексея как человека в высшей степени беспринципного, готового на унижения и лесть; следовательно, можно думать, что он способен был выдать себя на Руси за сына императора Мануила, хотя в то время ещё и не мог знать о том, что истинный сын Мануила погиб от рук ненавидимого им Андроника.
Сложность, однако, заключается в том, что путешествие Алексея Комнина на Русь может быть датировано 1183-м или, в крайнем случае, 1184 годом: уже летом 1185 года Алексей принял участие в походе Вильгельма II в Византию. По свидетельству того же Никиты Хониата, вскоре после воцарения в Константинополе Исаака Ангела (12 сентября 1185 года) и последовавших затем побед византийцев над сицилийскими норманнами Алексей был захвачен в плен и ослеплён.
Таким образом, принять гипотезу Хр. М. Лопарева можно лишь в случае существенной передатировки известия Новгородской Первой летописи. Историк так и поступил, предположив, что проставленная в летописи дата испорчена и на самом деле речь идёт о событиях 1184 года. Его гипотеза получила распространение в литературе, в том числе и в обобщающих работах по истории Византии.
Между тем, Новгородская Первая летопись как раз отличается точной датировкой событий и в хронологическом отношении считается наиболее надёжной среди других русских летописей. События, о которых сообщается в статье 6694 года, насколько можно судить, расположены в верной хронологической последовательности. О приходе «цесаря греческого» прямо говорится, что это произошло «том же лете» (а не, например, «в си же времена», как обычно писал летописец, когда не знал точной даты). Следовательно, у нас нет оснований ставить под сомнение дату появления «Алексы Мануиловича» в Новгороде. Судя по Новгородской Первой летописи, он появился здесь между мартом (начало календарного года в древней Руси) и началом сентября 1186 года (7 сентября — преставление новгородского архиепископа Ильи, отмеченное летописью в той же статье ниже). Но к этому времени бывший виночерпий Алексей Комнин находился уже очень далеко от русских пределов.
К тому же внучатый племянник Мануила Комнина, кажется, не питал склонности к самозванству. Напротив, из рассказа другого византийского писателя, Евстафия Солунского, известно, что в Сицилии, при дворе Вильгельма, Алексей как раз и столкнулся с таким самозванцем — якобы уцелевшим императором Алексеем II Комнином (этим самозванцем был некий крестьянин из-под Вагентии, близ Диррахия; ныне город Дуррес, в Албании) — и, сколько мог, добивался его разоблачения. Бывший царский виночерпий действительно мечтал завладеть константинопольским престолом — но под своим собственным именем, полагая, что имеет на то не меньше прав, нежели Андроник или любой другой из Комнинов.
На роль новгородского самозванца, казалось бы, могли претендовать и другие известные из византийской истории личности. Так, например, мы знаем, что у императора Мануила Комнина был ещё один сын Алексей, то есть в полном смысле «Алексей Мануилович», — плод незаконной связи Мануила I со своей племянницей Феодорой. Говорили, что Андроник Комнин вскоре после своего воцарения хотел назначить этого Алексея своим преемником на престоле; он даже женил его на собственной дочери (тоже незаконнорожденной), однако затем был раскрыт мнимый заговор, имевший целью возвести Мануилова сына на византийский престол, и Андроник повелел ослепить зятя и выслать его в город Хилы. Если учесть, что город этот был расположен на пути из Византии на Русь, то, наверное, можно было бы предположить, что Алексей попытался найти убежище в русских землях — как это сделал тот же Андроник Комнин ещё в царствование своего двоюродного брата Мануила, а затем после своего свержения с престола (именно в Хилах он тогда и был схвачен).
Однако и сын Феодоры едва ли подходит на роль самозванца. В источниках нет и намёков на то, что он покидал пределы империи. Никита Хониат прямо утверждает, что Алексей «сколько мог… уклонялся от придворного круга и вёл самую уединенную жизнь», что, однако, не уберегло его от тяжких испытаний. Мало того, что он лишился зрения; в царствование Исаака Ангела — и вновь по ложному обвинению — Алексей был насильно пострижен в монахи и сослан в отдалённый монастырь.
В исторической литературе высказывалось и другое предположение: в Новгороде побывал ещё один Алексей, претендент на императорскую корону, — старший брат императора Исаака Ангела, будущий император Алексей III Ангел (или Алексей Комнин, как он впоследствии предпочитал себя называть), которому в царствование Андроника также пришлось не по своей воле покинуть империю: рассказывали, что он побывал в Палестине и жил среди сарацинов. Но этот Алексей не был «Мануиловичем» (его отца звали Андроником). И у него не имелось никаких оснований в 1186 году — когда его младший (!) брат занял византийский престол — прикрываться чужим именем.
А между тем ключевое слово в летописной записи — именно цесарь. Так в древней Руси называли византийских императоров — василевсов. Титул этот — несмотря на многочисленные дворцовые перевороты предшествующих столетий — по-прежнему был окружён ореолом святости и, по представлениям людей того времени, имел несомненное божественное происхождение. Тем более что речь шла об императоре Алексее II — порфирогените, то есть рождённом в Порфире — особом покое императорского дворца, где имели счастье появляться на свет лишь дети правящих императоров. К таким государям в Византии всегда было особое отношение, им приписывали поистине сверхъестественные свойства и с ними напрямую связывали последующие судьбы империи.
Выше мы уже вскользь заметили, что новгородский самозванец был не единственным, кто принял на себя имя трагически погибшего царя-отрока. Более того, как выясняется, его приезд в Новгород весной-летом 1186 года точно вписывается в канву политической истории Византийской империи этого времени.
Самозванец, появившийся на Сицилии около 1185 года (о нём, напомню, сообщает Евстафий Солунский), оказался первым из известных нам, но далеко не последним. Уже вскоре после прихода к власти Исаака Ангела, в 1186—1187 годах, империю один за другим потрясли известия о появлении новых самозванцев, выдававших себя за спасшегося от рук убийц Алексея Комнина. О мятеже самого знаменитого из них, получившего уничижительное прозвище Гумножёг, подробно рассказал Никита Хониат. В его рассказе нашли отражения многие «родовые» черты самозванчества как исторического явления. Нам же этот рассказ особенно интересен тем, что даже в деталях перекликается с историей самого знаменитого из русских самозванцев, также принявшего на себя (но уже в начале XVII столетия) имя якобы чудесно уцелевшего царя-отрока, последней отрасли знаменитого рода русских православных государей.
Вскоре после подавления мятежа полководца Алексея Враны (1186 год), рассказывает Никита, объявился некий молодой человек, родом из Константинополя, который «с таким искусством разыгрывал свою роль и до такой степени ловко подделывался под наружность покойного царя Алексея, что походил на него даже причёскою и цветом золотистых волос и так же точно заикался, как покойный царь отрок… Сначала его видели в городах, лежащих по Меандру (это река в Малой Азии. — А. К.); потом он появился в маленьком городке Армале и здесь одному латинянину, у которого приютился в доме, открыл, кто он таков, сказавши, что его, по приказанию Андроника… велено было бросить в море, но что будто он пощажён теми, кому это было приказано, как верными слугами своего отца». Из Армалы самозванец отправился в Иконийский султанат (сельджукское государство в Малой Азии), где сумел привлечь на свою сторону султана, который особой грамотой позволил ему «беспрепятственно вербовать в свою службу всякого, кто согласится поступить под его начальство».
Вскоре таковых набралось до восьми тысяч человек, и с этими силами Лже-Алексей двинулся «на города, лежащие по Меандру: одни из них сдались ему… другие, которые оказали сопротивление, были доведены им до самого бедственного положения… Много против этого молодца посылали полководцев, но ни один из них не отличился, и все возвращались, ничего не сделав из опасения измены со стороны собственных войск, в которых было гораздо заметнее расположение к новопоявившемуся царевичу, нежели преданность царю Исааку. В самом деле, самозванец привлекал к себе не только толпу, и не только простой народ с видимою любовью о нём говорил и толковал… но в нём приняли участие даже придворные, весьма хорошо знавшие, что Алексей, сын царя Мануила, давно расстался с человеческой жизнью, — не потому, чтобы в этом деле что-нибудь оставалось для них загадкою, а единственно в угоду своих личных видов».
Даже брат императора Исаака севастократор Алексей (будущий Алексей III), посланный во главе большого войска против своего лже-тёзки, не решился вступить с ним в открытое сражение. И лишь внезапная и во многом случайная гибель самозванца положила конец мятежу.
Однако уже спустя несколько дней в Пафлагонии объявился новый Лже-Алексей, которому «также передались некоторые области». Он был побеждён севастом Феодором Хумном, захвачен в плен и предан смерти. Но на этом смута не прекратилась. Новые мятежники появлялись вновь и вновь, пишет Никита Хониат, «в таком множестве, что всех трудно и пересчитать, как будто бы земля их родила, — и все они сначала казались гигантами, но потом мгновенно лопались и исчезали, как пустые мыльные пузыри…».
Многие из них также принимали на себя имя несчастного Комнина. Надеясь захватить пошатнувшийся было престол, они «брались за выполнение своих предприятий большей частью даже без оружия, утаптывая только ту дорожку, которую перед глазами их проложил… сам Исаак» (а Исаак Ангел стал императором вследствие восстания в Константинополе против Андроника Комнина).
Имя убиенного царя-отрока продолжало привлекать претендентов на византийский престол даже спустя десятилетие, в 1195 году, уже после восшествия на престол Алексея III, свергнувшего и ослепившего собственного брата: «Не прошло… ещё трёх месяцев после воцарения Алексея, как получена была весть… что какой-то выходец из Киликии по имени Алексей, злоупотребляя именем царя Алексея, Мануилова сына, нашёл себе покровительство у сатрапа города Анкиры (нынешней Анкары. — А. К.) и был принят им как действительный сын императора Мануила не с тою целью, конечно, чтобы содействовать ему в достижении его желаний (так как он нисколько не сомневался, что царь Алексей был задушен Андроником), но для того, чтобы, пользуясь затруднениями, в которые император римский вовлечён будет борьбою с мятежниками, извлечь для себя из них какую-нибудь выгоду… »
Не приходится сомневаться в том, что и новгородский Лже-Алексей принадлежал к числу этих самозванцев-авантюристов. Судя по времени его появления в Новгороде, он действовал синхронно с иконийским самозванцем, хотя нельзя исключать и того, что речь идёт об одном и том же человеке. Если же принять во внимание тот факт, что Пафлагония, где объявился следующий самозванец, находилась в относительной близости к Руси (именно через неё шёл обычный путь в Константинополь из крымского Херсонеса, а значит, и из русских княжеств), то появляются некоторые основания отождествить с новгородским Лже-Алексеем и пафлагонского самозванца, преемника Гумножёга. Впрочем, как показывает история, в том числе и русская, одно и то же имя в одно и то же время могут принимать на себя разные люди.
Но в любом случае, можно быть уверенным в том, что объявившийся в Новгороде Лже-Алексей неплохо ориентировался в политических реалиях своего времени и более или менее верно определял направления поиска возможных союзников.
Русь уже давно рассматривалась в Византии не просто как союзница империи, но как часть единого «византийского содружества» (по терминологии историка Д. Д. Оболенского), как сила, которую можно было использовать для решения внутренних византийских проблем и направить против законной власти. Этому способствовали и политическая раздробленность Руси, возникновение на её территории нескольких самостоятельных государств, как правило враждовавших между собой. Так, за два с небольшим десятилетия до Лже-Алексея, в 1164—1165 годах, в Галицкой Руси нашёл убежище бежавший из заточения в Константинополе двоюродный брат императора Мануила Комнина Андроник, будущий император Андроник I, встретивший самый радушный приём у галицкого князя (и, вероятно, своего родственника по матери) Ярослава Владимировича (Осмомысла). По свидетельству Никиты Хониата, Андроник при поддержке своего русского союзника собирал в Галиции многочисленную «скифскую» (по-видимому, половецкую) конницу с намерением вторгнуться в «римские» то есть византийские, пределы, и лишь энергичные действия Мануила, поспешившего примириться со своим двоюродным братом, не позволили разразиться гражданской войне.
Сам Мануил поддерживал дипломатические контакты с разными русскими князьями — и с Ярославом Галицким, и с враждовавшим с ним киевским князем Ростиславом Мстиславичем, и с сильнейшим русским правителем того времени Андреем Юрьевичем Боголюбским, и с полоцкими князьями. В том же 1165 году император направил к Ростиславу Мстиславичу представительное посольство во главе со своим тёзкой и родственником, тоже Комнином, который заключил с киевским князем союзнический договор. В свою очередь, Андроник Комнин и после своего прихода к власти в 1183 году продолжал поддерживать союзнические отношения с галицким князем.
Задолго до появления Лже-Алексея Русь была знакома и с самозванцами, выдававшими себя за законных наследников византийского престола (хотя пока ещё и не за собственно императоров!). Так, в начале XII века киевский князь Владимир Всеволодович Мономах отдал свою дочь Марию (Марицу) замуж за некоего византийского авантюриста, называвшего себя Леоном, сыном свергнутого императора Романа Диогена, и поддержал его в войне с императором Алексеем I Комнином в 1116 году. Более того, после гибели Леона «Девгеневича» Владимир Мономах попытался закрепить завоёванные им дунайские города за своим внуком Василием, сыном Лже-Диогена. Возможно, и этот эпизод в истории русско-византийских отношений был известен новгородскому самозванцу.
Но почему Новгород? В силу своей удалённости от византийских границ этот город никак не мог послужить базой для сбора военных сил.
Возможно, Лже-Алексей искал здесь деньги, необходимые для борьбы за византийский престол (как предполагал ещё Хр. М. Лопарев). Но могло быть и так, что в город на Волхове его, что называется, занесло силой обстоятельств.
В самом деле, новгородский самозванец — как и все прочие самозванцы, появившиеся одновременно с ним в Византии и сопредельных странах, — прежде всего пытался использовать своё мнимое родство со знаменитым Мануилом Комнином, память о котором была жива в то время во всём христианском и мусульманском мире. На Руси также хорошо помнили о царе Мануиле: его имя и позднее сохранялось не только во многих памятниках древнерусской литературы (причём как южнорусской, так и новгородской, владимиро-суздальской, полоцкой), но и в преданиях и даже былинах.
Но если Лже-Алексей выставлял себя продолжателем политической линии Мануила Комнина, то ему, конечно, не следовало обращаться к ближайшему русскому соседу империи — галицкому князю Ярославу Осмомыслу, союзнику и скорее всего родственнику покойного Андроника Комнина (который, напомню, был убийцей подлинного царя Алексея II Комнина). Попасть в Новгород Лже-Алексей мог лишь по знаменитому пути «из Варяг в Греки»: через Киев и Смоленск. Но именно этот маршрут и должны были подсказывать ему здравый смысл и политический расчёт. Прибывший на Русь самозванец в первую очередь мог рассчитывать получить помощь от сыновей покойного Ростислава (союзника Мануила) — Рюрика и Давыда Ростиславичей, принадлежавших к числу наиболее сильных и влиятельных русских князей того времени. Первый из них княжил во Вручии (Овруче), близ Киева, и считался правителем «всей Русской земли», то есть всей Южной Руси, и соправителем княжившего в Киеве великого князя Святослава Всеволодовича. Второй сидел на княжении в Смоленске — родовом гнезде потомков Ростислава Мстиславича. Сохранившаяся Киевская летопись ничего не сообщает о прибытии греческого «цесаря», нет сведений о нём и в летописании Северо-Восточной Руси. Это косвенно свидетельствует о том, что и в Киевской земле, и в Смоленске с осторожностью отнеслись к появлению самозванца. Его не арестовали и не выслали в Византию, но и не поспешили признать законным императором ромеев.
Признание состоялось лишь в Новгороде. Сама запись, внесённая в Новгородскую (владычную) летопись, явственно свидетельствует об этом.
Новгородский же стол в то время занимал сын Давыда Ростиславича Мстислав (княжил в Новгороде с сентября 1184-го по осень 1187 года). Этот князь не оставил по себе заметный след в русской истории. Новгородский стол он получил по воле отца и в дальнейшем — что вполне естественно для русского князя — находился под сильным отцовским влиянием. Едва ли он мог принимать ответственные политические решения без одобрения Давыда Ростиславича, а потому можно думать, что и «цесаря Алексея Мануиловича» Мстислав принимал с согласия родителя. При этом надо учесть, что как раз в 1186 году Давыд Ростиславич был обременён многими внутренними проблемами: зимой 1185/86 года он ходил войной на Полоцк (в этом походе его сопровождал сын с новгородским войском), а на исходе года «въстань» (то есть восстание) случилось в Смоленске, «и много голов паде лучших мужей». Так что Давыд мог попросту «сплавить» Лже-Алексея в Новгород — как говорится, с глаз долой, но в то же время, что называется, «про запас», на всякий случай.
Трудно сказать, насколько успешной оказалась поездка Лже-Алексея на Волхов и какие политические дивиденды он извлёк из неё. Если и в самом деле именно его имеет в виду византийский хронист Никита Хониат, рассказывая о самозванцах, боровшихся с императором Исааком Ангелом в первые годы его царствования, то, наверное, можно предположить, что в Новгороде Лже-Алексей сумел получить какую-то реальную политическую или финансовую помощь. Но могло быть и иначе.
Целью самозванцев отнюдь не всегда является восшествие на престол. Иногда промежуточные результаты — слава, пускай и временная, почести, пускай и мнимые, а главное, богатые подношения и подарки — оказываются вполне достаточными, и чужое имя используется лишь для банального обогащения. Новгородского Лже-Алексея судьба занесла слишком далеко от границ империи, и это даёт нам некоторые основания думать, что в истории его странствий мы имеем дело как раз со случаем второго рода.