На следующей неделе последняя трёхдневка на второй ступени. Месяца полтора после завершения предыдущей я просыпалась с фразой «Ok, Google! Как оставить всю группу на второй год?» Но ни вездесущие поисковые системы, ни очень умные нейросети не давали мне ни единого дельного рецепта, а финишная черта была всё ближе. Мои встречи с терапевтом начинались с фразы: «Ну, помоги мне понять, что я такое ещё хочу непременно успеть».
А тут ещё эссе нужно писать. Я слушала, как некоторые делились непониманием на предмет того, что писать, и злилась, потому что мне было, что, но при этом было совершено непонятно, как вместить весь пройденный путь в две страницы, если у меня хроники некоторых трёхдневок с трудом умещались в пять. А ещё даже в сокращённом до двух страниц виде все написанные варианты оказались такими, что их совершенно невозможно зачитать вслух. Потому что оно всё про то, чтобы разрешить влезть слишком глубоко под кожу. Потому я даже когда пишу, плачу через строчку, а то и через слово, а если читать, затопит же.
Недавно я рассказывала о том, как чуть не ушла в самом начале. Это был февраль двадцать второго года. У нас в феврале было две трёхдневки: в самом начале месяца и в самом конце. И вот между ними в мире происходит очередной апокалипсис. Но я тогда была той, кто в условиях апокалипсиса превращается в прекрасного многофункционального робота для выживания. Это когда меня вызывали к ребёнку в школу, я ложилась на диван, утыкаясь лицом к стене и мечтая не проснуться, а апокалипсис — повод собраться. За неделю я дописала недописанные для завершённого курса кейсы, продолжала работатьс клиентами, навела идеальный порядок, каждый день открывала чат для всех, кому нужно было с кем-то разделить переживания, обозначив там настолько жёсткие правила, что до сих пор удивляюсь тому, как я это, в принципе, смогла... Я не справлялась только с одним обстоятельством — с одномоментно отвалившимися на неопределенный срок всеми источниками дохода. Вообще, всеми. После пандемии я точно знала, что это временно, но до трёхдневки оставалось меньше недели, у меня на карте была сумма, которой хватало ровно на оплату этого модуля и шоколадку на сдачу, а люди вокруг скупали сахар, офисную бумагу и подгузники.., цены на это всё и всё остальное в некоторых онлайн магазинах менялись примерно по несколько раз за час, а картинки про тотальное отсутствие денег и и возможностей их заработать в минимально необходимом количестве затмевали реальность.
«К чёрту трёхдневку!» — решила я тогда. «В конце концов, ещё неизвестно выйдет ли из меня хоть сколько-нибудь хороший гештальт-теоапевт, а регулярно платить за возможность просто приятно и интересно провести время — такая себе идея, когда в мире в последние годы то один апокалипсис, то другой. Слишком дорогое хобби».
Я принесла эту историю в чат. Тот самый, где многим другим можно было ежедневно понять, поорать, побояться, позлиться, зафиксировать своё «я есть». Я каждый день приносила туда какую-нибудь поддерживающую заземляющую мелочь: то найденное случайно стихотворение, то предложение поделиться фотографиями домашних котов, деревьев за окном, цветов на подоконнике, то напоминанием о масленичной неделе и возможности не только сжечь чучело, но и назвать его совершенно любым именем, то цитатами из поттерианы, то вопросом о том, кто что ел на завтрак. Вот и историю о том, что иногда бывает важно суметь от чего-то отказаться, принесла. Потому что многие каждый день приносили в беседку истории о том, как что-то важное рушится, как с чем-то приходится прощаться.
А потом мне написала совершенно не знакомая мне женщина. И предложила денег. Сказала, что деньги у неё есть,а вот возможности как-то обойтись со своим страхом — нет. Если бы это была история о голодающих детях или каких-то ужасных обстоятельствах, я бы, вероятно, относительно легко согласилась. Но тут речь шла о баловстве как будто. О чём-то, что если и нужно, то точно не срочно и вовсе не обязательно.
Это был момент встречи с невероятных объемов стыдом. И в разы больше, чем про деньги. «Гештальт — это дорого и для тех, кто "в ресурсе", а тебя любая, ерунда вышибает из колеи. Куда ты лезешь?» — звучал громогласно голос внутри. В такие моменты принято писать про опускающиеся руки, но я ощущала себя всю, стекающей куда-то вниз на какое-то неведомое дно. «Действительно, куда мне?»
А потом я подумала о том, что я очень хорошо умею, вообще-то, выживать условиях любого апокалипсиса, хоть мирового, хоть личного, но плохо умею другое — находить причины жить дальше, когда апокалипсис позади. А тут у меня было дурацкое «хочу», которое, возможно, могло дать что-то похожее на смысл и само по себе было очень про жизнь. А главное, что был человек, который предлагал мне то, что я хочу, а главное, верил в то, что это вложение не в ерунду, а в то, что станет полезным и важным и для меня, и для других. И это было историей не про деньги, а историей о том, как кто-то поверил в то, что я что-то могу и, возможно, даже стану хорошим гештальт-терапевтом. Пришлось как-то пройти через собственный стыд. Мне оплатили ближайшую трёхдневку. А потом — две следующих. Хотя, с работой всё более-менее наладилось в течение месяца. О чем я жалею, так это о том, что не смогла тогда нормально поблагодарить. И ещё немного о том, что не решалась тогда показать в той группе такую себя, прикрыв более-менее приличным фасадом. Впрочем тогда по-другому было невозможно.
Это точно не было историей про деньги. Хотя бы, потому, что трёхдневки стоят не настолько дорого, по крайней мере, если брать в расчёт только деньги. Это было историей о том, что можно выбрать что-то, что «ну, куда тебе», что-то, что, возможно, останется просто дорогим хобби, а ещё про то, что кто-то верит в меня больше, чем я сама и про то, что человек человеку человек.
Помимо того, что я стала в итоге маленьким, но очень даже настоящим и достаточно хорошим гештальт-терапевтом, я ещё научилась хотеть жить и жить, давая себе возможность разворачиваться даже тогда, когда хочется сжаться от ужаса. (Кстати, постоянно хотеть чего-то, без чего можно бы обойтись, потому что сейчас не время, — отличная движущая сила). С апокалипсисами тоже стало иначе. Сначала я даже испугалась от неожиданности, когда обнаружила, что больше не превращаюсь в механизированную штуковину, заточенную на то, чтобы выжить, а продолжаю быть живой и сохраняющей чувствительность. Но потом оказалось, что в этом есть свои преимущества. А ещё оказалось, что в любой апокалипсис можно опираться на других, а другим — на меня.
Недавно мы разговаривали с одним из однокурсников о планах на будущее, третью ступень, прочее. Я сказала, что дорого, конечно, и сложно. А он спросил, как оно было, когда я, в принципе, решила прийти в гештальт. Ну, как-то так было. Но это только один из пластов, разумеется.
