- Спускайтесь. Она по-русски совсем никак, ни полслова.
В трубке загудела торопливая речь, но из динамика сидящей рядом "серой хирургичке" ничего конкретного услышать не удалось.
- Ну и назначат сейчас. Сейчас спустится и посмотрит. Этих всех отправляйте.
- Слышали чего, да?
"Серые штаны" ретиво подорвались и быстро вышли из кабинета Миловановой, начмеда, а попросту - заместителя главного врача по медицинской части перинатального центра. Милованова была уже в летах, ходила медленно и с одышкой, но все еще оперировала сама. Никто не мог понять, как она выстаивает по 4 часа, не кряхтя и не жалуясь; сама же Милованова потом отлеживалась на маленьком кожаном диванчике в кабинете напротив конференц-зала, на том самом, где обычно стопками лежали истории болезни, или, как их называли некоторые врачи - "карты". "Серые штаны" же напротив, разменяв пятый десяток, оставались столь же худыми и подвижными, как и в юности, "дробненькими" (со слов самой Миловановой, втайне расстраивающейся по этому поводу), и передвигаться по корпусу предпочитали перебежками. Сегодня все события приемника - ее зона ответственности, а свято место, как известно, пусто не бывает.
Небольшой кабинетик, кафельные блестящие стены. Маленькая, черненькая, вся какая-то неумытая - не то девочка, не то женщина - сгорбилась, ссутулилась на бежевой кушетке, торопливо застеленной голубым листочком спанбонда. Врач сначала выцепила взглядом ее живот, а потом и ее саму. Рядом расхаживал от стены к стене безбородый, с едва пробивающимися усами мужичок, ростом лишь немного выше сидящей. При каждом шаге синие бахилы на его ногах похрустывали.
- Нет. Нет. В частный клиника... Там УЗИ делал. Снимка есть, в пакете.
Телефон в его кармане отчаянно запиликал, мужичок сразу выхватил его, прижал к уху и быстро что-то залопотал.
- Из кабинета выйдите, пожалуйста.
Женщина на кушетке, до того баюкавшая живот и монотонно мычавшая, вдруг взьерошилась, испуганно дернула мужичка за рукав, пахнущий табаком и чем-то жареным:
- Шумо ваада... дода будед?
Через пять минут из-за двери послышалась тихая ругань, мычание словно усилилось, стало каким-то прерывистым. А вскоре они вышли все гуськом - Серые Штаны, маленькая женщина и акушерка, придерживающая ее за локоток.
Еще через 10 минут мужичку вынесли большой пакет, в котором лежали наполовину мокрые джинсы, серая толстовка и пыльные фиолетовые тапочки и еще какие-то тряпочки, принадлежность которых беглым взглядом установить было невозможно.
- Ребенок первый у нее? Муж есть? Чем болела? Паспорт ее есть с переводом? С нотариальным переводом? Номер ваш диктуйте, мы позвоним, сообщим.
На третьем этаже порядок и чистота. На каждой двери - аккуратная магнитная разноцветная табличка с номером и надписью. Пахнет мокрой тряпкой и чем-то едва различимым слабо-лимонным.
Крякнул диспенсер, плюнувший на выпирающий пупок порцией холодного прозрачного геля, замелькала на экране бело-серая снежная каша, какие-то черные пузырьки, неявные контуры.
- Антенатал, примерно 32, плацента утолщена. Сразу забью и вклеим, пять минут.
Серые Штаны спросили:
- А давно гуляет-то?
- А на нем не написано. Голова смотри - вот, контур есть, вод мало. А вы посмотрели, разовьется? Сама?
- Ну куда денется-то, сейчас, нагуляет, находит. У вас не зависает? У меня сейчас зависло, не сохраняет ничего.
Стационарный ЕМИАС был постоянным инфоповодом, темой для обсуждения и источником жалоб всего персонала, и чем больше отцы-производители старались довести его до кондиции, тем больше он "думал", "вис" и выдавал всяческого рода ошибки.
Черненькая, тихая как мышка, только вращала глазами, пытаясь вычленить из потока речи хоть что-то знакомое.
Очень хотелось пить.
Очень болел живот. И спина тоже очень болела, будто бы ее разламывали изнутри на много-много частей.
Продолжение следует.