Данное произведение является художественным вымыслом. Все персонажи, организации и события, упомянутые в этом произведении, либо выдуманы автором, либо использованы в художественных целях.
Сжавшись в тугой узел, подперев коленями подбородок и вжимаясь в холодную шершавую стену, Туана, превратившись в ожидающий комок нервов, жалобно смотрела на двух высоких массивных людей с автоматами, входившими сейчас в помещение ее названной темницы. Затравлено бегая глазами от одного человека к другому, находящихся сейчас в черных масках, она пыталась найти хоть каплю сострадания к ее положению, отчаянно взывая к холодным голубым глазам одного из ее стражников.
Столкнувшись с ледяными пустынями и расширенными зрачками из-за темноты в помещении, Туана потеряла последнюю надежду и обреченно склонила голову, не в силах сдерживать озноб, накрывавший ее.
Один из мужчин, тот, что явно был моложе судя по легкости походки, остановился в проеме двери, перегораживая выход, направив огнестрельное оружие вниз. Второй, перекидывая автомат на широком брезентовом ремне за спину , направился к ее сторону, ядовито поджимая губы в ехидной улыбке.
- Stand Up! - прикрикнул он грубым басом, с явно выраженным акцентов уроженца техасский прерий. - Go with me, quickly!
Указывая в сторону двери, он рывком поднял ее с пола, встряхнув как тряпичную куклу, и за локоть поволок в сторону выхода. Опасаясь даже скулить от безысходности своего положения, Туана ватными, плохо подчиняющимися ногами, волочилась за ним, представляя из себя мешок из костей, обтянутых кожей.
Хотелось пить. Хотелось есть. Но больше всего хотелось умереть. Опуститься в приятное забвение, которое Великий Пророк дарует всем страждущим. И ничего больше не чувствовать. Ни удара прикладом по кости лба от неподчинения. Ни боли, взрывающейся между бедер, когда ее перекидывали от партнера к партнеру. Ни издевательские насмешки бородатых мужчин, которые жуя своими желтыми прогнившими зубами сигареты, оценивали ее как дешевый кусок мяса, с которым можно было поразвлекаться.
Горько усмехнувшись, она вдруг вспомнила свой отеческий дом. Утренний запах только что заваренного, нарочито терпкого кофе, легкий слегка дурманящий аромат цветков бругмансии, растущей возле кухонных окон, выходящих прямо в узкий тенистый дворик, выложенный крупным мостовым камнем. Видавшую лучшие времена поблекшую синюю скатерть с ярким желтым пятном от отбеливателя посередине. Трели голосков младших сестер, которые наряжали единственных кукол в цветы магнолии, сорванной у злобной соседки через пару домов от их собственного. Смех матери, которая развешивала застиранные футболки, прижимая их разноцветными пластиковыми прищепками. Тогда все казалось таким ненастоящим. Как будто это была не ее жизнь.
Каждое утро, оглядывая себя в зеркале, укрепленным кое как на обратной стороне дверцы платяного покосившегося шкафа, Туана оценивала свою идеальную фигуру, которая в 16 лет приняла почти окончательные статные формы юной девушки, пышущей красотой и влечением. Она была достойна лучшей жизни, чем каждый день стоять у плиты, помешивая кипящую жижу из мыла и футболок, потому что древняя стиральная машинка уже давно превратилась в рухлядь, и мать решила, что лучше купить сандалии одной из младших девочек, чем потратить деньги на то, что могли заменить руки. И почему-то эти руки должны были быть именно Туаны. Разве можно было таким рукам с идеально тонкими длинными пальцами, которыми она так легко выводила арпеджио, позволять погрязнуть в глупой работе по дому?
По щекам Туаны пробежали одинокие слезы. Из-за постоянной жажды даже соленая дорожка из глаз представлялась чем-то сродни оазису в пустыне, каждый раз удивляя, что она еще существует. Жажда красивой жизни оказалась настоящей жаждой. Пыткой. Наказанием. Уроком.
Сосредоточившись на своих воспоминаниях, единственных, которые могли дать ей позволить не сойти с ума, девушка молчаливо следовала за своим стражем, чувствуя сзади дыхание второго, чуть моложе, который то и дело наступал на ее голые пятки своими большими подошвами грубых военных ботинок. Ей было не в первой. Унижение через которое она и еще пара таких же, оказавшихся в западне своей погони за богатством, девушек проходили почти ежедневно уже почти не ощущалось, воспринимаясь как тупая повинность, которую отбывало ее тело, но не она сама.
Достигнув открытой деревянной двери, первый мужчина в маске остановился и во всей силы толкнул ее внутрь комнаты. Туана пошатнулась от физического бессилия и тут же рухнула на пол, на колени, оказавшись прямо перед ногами низкого пухлого человека, тут же смачно плюнувшего в ее сторону.
Стражник расхохотался, бросив какие-то слова на местном диалекте в сторону стоящего мужчины, и тут же прикрыл дверь, скрывающую то, что должно было случиться с нежным, еще совсем юным телом, облаченным в простое хлопковое, прямое короткое платье, больше похожее на больничную сорочку.
Туана совсем ненадолго подняла свои глаза в сторону закрывающейся двери и тут же встретилась взглядом со вторым своим охранником, с его проницательными обледенелыми голубыми глазами, почему-то сейчас выражающими каплю сочувствия. Карие узко посаженные глазки зацепились за проблеск надежды в ее сердце и тут же были отделены от этого странного взгляда деревянной стеной дверного проема, обреченно отсекая ее от мира, в котором еще существовало человеческое милосердие.
Дэн прислонился к шероховатой поверхности уже давно не крашенной серой стены, когда услышал тихие всхлипы и протяжные едва уловимые стоны, доносящиеся из комнаты, перед которой он сейчас стоял. Опираясь на длинный ствол автомата, прикладом расположившего на полу, он пытался оценить свои чувства, которые, как оказывается, еще у него были в сторону того, что происходило за закрытыми дверями.
Доступ в эти комнаты был ему запрещен. Справлять свою сексуальную нужду он мог с кем и когда угодно, но трогать молодых девчонок, предназначенных для хозяев, никто из охранников не имел право. Точно так же, как и кормить их больше, чем было предназначено. Точно также, как и поить их.
Взращенный среди Мичиганских зеленых полей, где каждое лето поднимались вверх огромные ростки кукурузы, словно желтые солдаты тянущиеся к своему старшему по званию небесному светилу, молодой человек с детства не знал, что такое не подчинение. Каждый его день всегда был расписан по минутам. С четырех утра и до времени отбоя - около одиннадцати вечера. Встать, умыться, утренний марш, отжимания до потери дыхания и дрожи во всем теле, убрать свинарник, накормить кур, школа, снова нещадные тренировки, до ломоты в суставах, ломающие не только его сухожилия, но и душу. Выдыхая только в темные минуты в сером унылом сарае, когда он вилами накалывал вкусно пахнущее свободой сено, заталкивая его сквозь решетки в стоила, Дэн мог позволить себе представлять, какого это - быть свободным. Не быть избитым собственным отцом, от неубранной кружки, не быть униженным собственным братом, который пинал его ногой в живот, когда тот отказывался выполнять за него работу на ферме, не быть никем в глазах своей матери, которая отпинывала его всякий раз, когда он обращался к ней за помощью.
Ощущения тех самых пинков, как и глубокие шрамы, оставленные его отцом на спине от грубой и такой звучной в воздухе плетки, до сих пор преследовали его в ночных кошмарах и в убогой дешевой комнате, где на зеленой стене возле старой раковины висело прямоугольное в пятнах зеркало, позволяющее рассмотреть лишь верхнюю часть исполосованного тела.
Он уже не помнил, когда нормально спал, с тех пор, как ему исполнилось пять лет. Тогда начался его личный ад. Ад, который он каждый день просил остановить Небесного громовержца ибо исцеления он больше не жаждал. Он был убийцей. Попав в шестнадцать лет в закрытый гарнизон, куда его самолично привел седовласый уже отец, он под воздействием препаратов, воздействующих на центральную нервную систему стал хладнокровным монстром, слепо выполняющим приказы старшего по званию.
Это были вышколенные убийцы, способные настигнуть свою жертву одним выстрелом за огромное количество ярдов, разделяющих их от цели. Он привык быть таким.
Но сейчас что-то в этих маленьких, карих, почти бледных, глазах заставило его усомниться в правильности его выбора.
Из-за двери раздавались хлюпающие звуки, громкие хлопки одного тела по другому и жестокий смех командора, который сейчас насиловал охраняемую им девушку. Совсем недавно им привезли троих юных созданий для поддержания боевого духа, которые в погоне за легкими деньгами, убегая от стыдящей их бедности, оказались заложницами своего же желания.
Дэн слегка повертел вокруг своей оси холодный ствол автомата, придавая ему ускорение собственными пальцами. Оружие было его продолжением. Стальное, четкое, с выверенным прицелом. Сейчас оно ребром своего приклада оставляло зазубрины в старом деревянном полу, рисуя причудливый узор. Дэн оглянулся вокруг. Ровно 35. 35 таких же странных узоров возле этой двери в узком, пропахшем гнилостным запахом коридоре. 35 дежурств, которые он стоял, пока его командование наслаждалась унижением испуганной миловидной девушки.
Первый раз было даже больно. Больно услышать ее крики о помощи и душераздирающий вопль, который вдруг прервался, когда он услышал звонкий хлопок, очевидно выводящий ее из сознательного состояния. Дальше тянулись дни, в которых она все больше умолкала, а он все больше прислушивался, пытаясь определить хоть один звук, который мог ему намекнуть, что девушка еще жива.
Носком грубого ботинка, Дэн вдруг поддел приклад и автомат слегка прокатил по полу, издав странный звук. Парень не обратил внимания на это, возвращая оружие на место и снова покручивая его в своих руках. Звук повторился. Слабый, едва уловимый, будто писк. Дэн насторожился и перестал совершать круговые движения. Снова тот же неяркий звук, откуда-то из под лавки, что стояла возле выхода из белого одноэтажного здания, расположенного неподалеку от Хавиджа, города на севере Ирака, где сейчас шли ожесточенные бои в попытке спасти курдских заложников. Строение, больше похожее на барак с маленькими закрытыми зелеными ставнями окошками, было окружено стеной из дряхлого деревянного забора, который не защищал ни от каких нападений, но и не привлекал внимания позиционированию спецотряда, нацеленного на уничтожения противника на полное поражение.
И опять звук повторился. Жалобный. Протяжный. Взывающий. Дэн нахмурился, опускаясь на пол и внимательно смотря под лавку, выглядывая причину появления таких нехарактерных для этого пространства звуков. В черноте узкой полоски, что сейчас виднелась под деревянным изделием, Дэн вдруг увидел два маленьких горящих зеленых глаза, с испугом, будто на него смотрела та девушка, взирающих на него. Протянув свою руку в сторону глаз, Дэн с ловкостью достал из-под лавки крохотного черного котенка, такого изможденного и худого, что его ребра можно было пересчитать по пальцам.
- Солдат Денвер! - окрикнул его грузный высокий мужчина, входящий в эту минуту в помещение. - Где сержант Пью?!
Тут же прикрывая своей второй ладонью котенка, и ловко засовывая его себе под форму ближе к груди, Дэн собрался в струну и выкрикнул:
- Никак не могу знать, сэр! Сейчас мое дежурство, - и он покосился на дверь, за которой происходили сейчас, уже в 35 раз, ужасающие действия.
Кивнув бравому молодому солдату, мужчина снова вышел наружу, позволяя Дэну перевести дыхание и сбросить учащенный пульс, который в минуту поднялся до максимальных отметок. Он чувствовал, как котенок начал мурчать у него на груди, несмотря на всю его слабость, полностью доверяя себя человеку, который оказал ему помощь. Животные всегда честнее. Это он помнил с детства. Когда даже простая несушка оказывала ему поддержки больше, чем собственная мать. А потом отец, ради демонстрации, что бывает за непослушание застрелил его единственного черного кота, который 8 лет был единственным другом такого еще не безвольного мальчика.
Дэн вздрогнул. Холодная дрожь от воспоминаний пробежала по его телу. До сих пор было больно. Он запустил руку под форму и подушечками пальцев прошелся по шерстке котенка, чувствуя буквально все его внутренности. Отойти с поста он не смел, но ему отчаянно захотелось накормить бедное измученное существо хоть чем-то. И в голове тут же созрел план.
Деревянная дверь отворилась. И наружу выпустили Туану, платье которой до сих пор было задрано чуть выше интимного места, обнажая стройные ноги, на внутренних сторонах бедер которых красовались фиолетовые отметины, напоминающие о зверствах, которые с ней происходили. Старший сержант Пью, который всегда сопровождал девушку туда и обратно, сейчас отошел в столовую, поэтому Дэну пришлось самому кивнуть ей головой, делая знак идти перед ним к комнате, в которой ее держали.
Хватаясь за обшарпанные стены с облупившейся краской, еле передвигая ноги, Туана двинулась в сторону почти казавшейся ей спасением комнаты, не обращая внимания на следующего за ней по пятам Дэна. Достигнув нужной двери, она буквально упала на солому, которая была для нее постелью на полу, и сжалась в позу эмбриона. Покатившая по щеке одинокая слеза обожгла в секунду взгляд парня. Застыв от минутной слабости, он во все глаза взирал на хрупкое молодое тело, которое не могло позволить себе даже поплакать. Быстро прикрыв дверь, он присел возле нее на корточки и тихо сказал на турецком:
- Держи, - высовывая из-за пазухи котенка, протянул он ей. - Я сейчас принесу вам обоим молока.
Изумленная от того, что слышит родную речь девушка распахнула глаза, ошеломленно поглядывая на своего охранника, не позволяя даже дышать в эту минуту.
- Вы знаете турецкий?
- Не нужно вопросов, - буркнул ей Дэн, буквально всовывая хрупкое кошачье тельце в ее руки и тут же поднимаясь на ноги.
Быстрыми двумя шагами достигнув двери, он тут же скрылся за ней, оставив удивленную девушку в прохладной темноте ее белой тюрьмы. Почувствовав негромкое тарахтенье у себя в пальцах, она перевела взгляд на котенка, который уютно устроился у нее в руках, со вкусом вылизывая ее большой палец и впервые за долгие 35 дней улыбнулась. Погладив его черную пушистую шерстку, девушка слегка поменяла позу, чтобы им обоим было удобно и прислонилась к стене под окном, внимательно разглядывая ее нового соседа. Взъерошенный комочек шерсти урчал, требуя своей головой ее новой ласки и она тут же принялась проводить пальцами по его головке.
Он, так же как и она, был на грани истощения. Два маленьких тела, заключенные где-то во враждебной стране, с безликими пустынными местностями, со смрадом от умирающих повсюду тел, соединились сейчас в единый центр тепла и доброты, ища друг в друге спасение.
Дверь отворилась снова и в комнату, все в той же маске на голове, вошел тот самый паренек с металлической кружкой в руках. Быстро поставив ее на пол, он стремительно вышел и Туана услышала звук запирающейся двери. Обратив свое внимание на кружку, она увидела до краев наполненную молоком емкость, тут же вызывая в ней инстинктивное желание залпом выпить все содержимое. Но она помнила курсы биологии. Нельзя было голодному желудку сразу давать нагрузку. Иначе все его содержимое тут же могло оказаться на деревянном прогнившем полу.
Он поднесла маленькое черное существо к кружке и предоставила ему первому сделать несколько движений языком, в тишине комнаты услышав громкие и жадные звуки глотания жидкости кошачьим ребенком. Снова улыбнувшись, она слегка отдернула его от молока, вспоминая все тот же совет биологички, и трясущимися руками взяв кружку, тоже немного отхлебнула из нее. Котенок снова заурчал, будто понимая все ее действия, и, как будто, одобрительно кивнул, уютно устроившись возле ее бока прямо на соломе. Задвинув кружку между импровизированной кроватью и стеной под окном, Туана прикрыла глаза, все еще продолжая поглаживать котенка, теперь точно уверенная, что в мире еще осталась доброта.
36. 37. 38. Дни тянулись быстрее. Котенок слегка раздулся в животике, от порций молока и даже перепавшего ему кусочка с кости курицы, который кидали Туане в виде объедков из столовой. Дэн регулярно один раз в день заходил с кружкой и, даже если девушка спала, ставил ее перед его маленьким черным другом, молча выходя из комнаты.
39. 40. 41. Силы девушки, несмотря на эти ежедневные подачки были на исходе. Она почти перестала ощущать свое тело, которое горело обжигающим холодом. Он не знала, где ее ноги, потому что больше не могла ими передвигать. Единственное, что спасало ее - был тот маленький черный комочек, который так громко теперь мурчал у нее на груди, пытаясь забрать всю ее боль.
42. 43. 44.
- Солдат Денвер, на выход! - услышала она команду второго ее охранника, слишком жесткую и слишком холодную даже для привычного ей голоса.
Внезапно, дверь распахнулась. Сержант Пью, как успела выучить она, в два шага настиг ее сломленное окончательно тело и за локти потащил к выходу из барака.
Яркое ослепительно белое солнце вдруг ударило ей в глаза. Нежные редкие пушистые облака плыли по слишком голубому небосводу, так похожие на сахарную вату, что она ела в детстве, когда мама, вместо новых ботинок для себя, вела их в парк на прогулку вместе еще с 4 сестрами, выкраивая деньги на маленькие радости для своих девочек.
Туану бросили прямо на пыльную золотистую землю и у нее во рту вдруг оказалась пригоршня песка, когда она открыла рот при падении. Не ощущая уже почти ничего, она неловко подняла голову и увидела Дэна, стоящего прямо перед ней на коленях, с заведенными за спину руками. Сейчас он был без черной маски. Копна золотистых волос, так смешно поднятых на макушке, голубые проникновенные глаза, орлиный нос и тонкие брови. Слегка улыбнувшись своей напарнице по выращиванию котенка, он в горечи прикрыл и снова открыл глаза, будто успокаивая девушку.
- Мы встретимся, - прошептал он, поднимая глаза к нему и возвращая взгляд на Туану. - Пока.
Раздался металлический скрежет взведенного курка. И в мгновение воздух продрог от взрывного тонкого грохота. Туана зажмурила глаза, осознавая неизбежность и тут же несколько капель чего-то вязкого опустилось на ее лицо и губы. Она высунула язык, проводя им по губам и почувствовала слегка солоноватый привкус чужой крови. Широко раскрыв глаза, она почти без эмоций посмотрела на солдата, лежащего перед ней, распростертого в неестественной позе и громко рассмеялась, ввергая всех собравшихся вокруг нее мужчин в состояния шока - настолько ужасным и прямым был ее смех.
- Привет! - прошептала она Дэну, когда ствол автомата направился в ее сторону.