Вторым, после Герцена, основоположником народничества стал идейный вождь революционной демократии в России 1860-х годов Николай Гаврилович Чернышевский (1828—1889), которого западные эксперты называли «русским Карлом Марксом». Он развивал, отчасти дополнял и уточнял народнические взгляды Герцена, придав законченность доктрине революционного народничества.
Чернышевский, сын, внук и правнук священнослужителей, выпускник Саратовской духовной семинарии и Петербургского университета, был разносторонне одарен, хотя и не столь блестящ, как Герцен. Он был философом, экономистом, историком, публицистом, литературным критиком, беллетристом, владел десятью иностранными языками и превосходно знал мировую литературу и гуманитарные науки. В памятном («педагогическом», по выражению Герцена) 1848 году юный Чернышевский пришел к выводу о необходимости и неизбежности революции в России, став, по его собственному выражению, «решительным партизаном социалистов и коммунистов и крайних республиканцев».
В советской историографии Чернышевский до недавних пор изображался (с опорой, в частности, на записи в его юношеском дневнике) как «самый последовательный», то есть фактически крайний революционер. Ему приписывали даже чужие произведения подобного революционного характера, с призывами «к топору», — «Письмо из провинции» от «Русского человека» в «Колокол» Герцена и прокламацию «Барским крестьянам от их доброжелателей поклон». Лишь в последние годы некоторые исследователи (в особенности В. Ф. Антонов и А. А. Демченко) аргументированно доказывают, насколько далек был Чернышевский от идеи «топора», то есть скоропалительного крестьянского бунта.
Как мыслитель и социалист, Чернышевский вслед за Герценом разрабатывал теоретические основы народничества, главным образом в сочинениях 1857—1861 гг. («О поземельной собственности», «Критика философских предубеждений против общинного владения», «Суеверие и правила логики», «Апология сумасшедшего» и др.). Для него, как и для Герцена, социализм означал прежде всего «экономическую справедливость», то есть такое общество, где «отдельные классы наемных работников и нанимателей труда исчезнут, заменившись одним классом людей, которые будут работниками и хозяевами вместе» (9.487). При этом Чернышевский, подобно Герцену, считал необходимой для социализма демократию, которая «противоположна бюрократии и централизации», «требует самоуправления и доводит его до федерации» (5.652—653).
Чернышевский разделял и герценовский взгляд о парадоксальном «преимуществе отсталости» для народов, поскольку она позволяет им учесть опыт ушедших вперед и «сэкономить» время на пути к социализму: «история, как бабушка, страшно любит младших внучат». Краеугольный народнический тезис о крестьянской общине в России как зародыше социализма Чернышевский тоже воспринял у Герцена, но уже критически. «Нечего нам считать общинное владение особенной прирожденной чертой нашей национальности, — писал он, — а надобно смотреть на него как на общую принадлежность известного периода в жизни каждого народа. Сохранением этого остатка первобытной древности гордиться нам тоже нечего, потому что сохранение старины свидетельствует только о медленности и вялости исторического развития». Хотя Чернышевский, как и Герцен, усматривал в общине противовес капитализму и гаранта от «страшной язвы пролетариатства», он, по крайней мере в двух отношениях, разошелся с Герценом.
С одной стороны, Чернышевский оспаривал герценовский скепсис относительно перспектив развития Европы: «У Европы свой ум в голове, и ум гораздо более развитый, чем у нас, и учиться ей у нас нечему, и помощи нашей не нужно ей». С другой стороны, если Герцен полагал, что для перехода к социализму достаточно освободить крестьян с землей при сохранении общины, то Чернышевский считал необходимым обеспечить крестьянам не только пользование землей, но и полный доход с нее (свободу от тяжелых налогов и выкупных платежей, кредитных обязательств). По Чернышевскому, община могла стать отправным пунктом на пути России к социализму лишь при условии, что общинное пользование будет сопряжено с общественным производством «земледельческих товариществ», которые полностью владели бы продуктом своего труда.
Чернышевский еще более отчетливо, чем Герцен, сознавал, что «светлое будущее» социализма в России «очень далеко, хотя, быть может, и не на тысячу лет от нас, но, вероятно, больше, нежели на сто или на полтораста». Поэтому он, в отличие от Герцена, предусматривал и пытался даже обрисовать «переходное состояние» России между крушением феодального (после 1861 г. — полуфеодального) строя и торжеством социализма, когда «еще долго и долго» будут развиваться (параллельно и междоусобно) два уклада — общинный и капиталистический.
В 50-е годы, по наблюдению Р. Н. Блюма, Чернышевский «в целом еще стоял на социальных позициях и довольно отрицательно относился к политической революции», о чем свидетельствует его статья 1858 г. «Речь идет об «Австрийских делах»». Но перед самой реформой 1861 г. и после нее, то есть в условиях революционной ситуации, Чернышевский (опять-таки в отличие от Герцена), оставаясь «социальщиком», все больше внимания уделял политике. Вот его тезис из статьи 1860 г. «Июльская монархия»: «Политическая власть, материальное благосостояние и образованность — все эти три вещи соединены неразрывно <…> Кто не пользуется политической властью, тот не может спастись от угнетения, то есть от нищеты, то есть от невежества».
В самом подходе к революции как таковой (социальной ли, политической) Чернышевский тоже отличался от Герцена. Если Герцен принимал реформу как способ коренного общественного переустройства (на одном уровне с революцией), то Чернышевский считал ее лишь полумерой, подспорьем, которое облегчает, но само по себе не обеспечивает достижения цели. «Только сила отрицания от всего прошедшего есть сила, созидающая нечто новое и лучшее», — эзоповски писал он о революции в подцензурной печати; «все общество начинает высказывать потребность одеться с ног до головы в новое: штопать оно не хочет». Можно считать, что Чернышевский придал революционную законченность народнической доктрине, поскольку он первым в России стал доказывать, что необходима полная и безвозмездная ликвидация помещичьего землевладения, тогда как Герцен и Огарев допускали умеренный выкуп земли крестьянами, хотя и с помощью государства. В июньской книжке «Современника» за 1857 г. Чернышевский прибег к математическим расчетам вымышленного бухгалтера Зайчикова, которые дали искомый результат: выкуп = 0 (4.800). Подцензурно он отрицал и юридическое право помещиков на вознаграждение за землю.
И все-таки «к топору» Чернышевский Россию не призывал ни до, ни во время революционной ситуации, понимая, что народ не готов к такому призыву. «В истории, — разъяснял он, — слишком часто задача бывает не в том, какой путь самый лучший, а в том, какой путь возможен при данных обстоятельствах». При данных же обстоятельствах (рубеж 1850—1860-х годов) ставка на «топор» не получила бы народной поддержки: пока «только еще авангард народа — среднее сословие — уже действует на исторической арене, да и то почти лишь только начинает действовать, а главная масса еще и не принималась за дело, ее густые колонны еще только приближаются к полю исторической деятельности» (7.666). Вот почему в 1857—1858 гг. Чернышевский держал курс на создание широкого антикрепостнического фронта, способного принудить царизм к радикальной реформе, а с 1859 г., когда выяснилось, что вырвать у царизма такую реформу не удастся, избрал новый курс — на мобилизацию революционных сил, которые смогли бы заняться подготовкой к «исторической деятельности», то есть к решающему выступлению «густых колонн» народа. В этом помогали Чернышевскому его соратники — Н. А. Добролюбов, Н. В. Шелгунов, М. И. Михайлов, деятели первой революционно-народнической организации «Земля и воля» 1861—1863 гг. Что касается тактических совпадений позиции Чернышевского (как, впрочем, и Герцена) с позицией либералов, вроде Б. Н. Чичерина и К. Д. Кавелина, то они были временными и не показательными ни для Чернышевского с Герценом, ни для либералов.
Социализм Чернышевского, как и Герцена, считается (вполне справедливо) утопическим. Но еще Г. В. Плеханов заметил, что «выражение «утопический» не заключает в себе, применительно к социализму, ровно никакой укоризны, а только означает известную фазу в развитии социалистической мысли» 62. Сам Чернышевский это понимал: «То, что представляется утопией в одной стране, существует в другой как факт». Народническая доктрина Герцена и Чернышевского сочетала в себе утопию с реальностью, подтверждая собой известный афоризм Альфонса Ламартина: «Утопии часто оказываются лишь преждевременно высказанными истинами».
Итак, Чернышевский, наряду с Герценом, — основоположник, родоначальник народничества. Его идейное влияние на современников и потомков было тем заметнее, что оно подкреплялось обаянием личности Чернышевского и мученическим ореолом, который «позаботились» придать ему царские каратели. В 70-х годах (до возникновения «Народной воли») народники идейно были ближе к Герцену с его специфическим «аполитизмом», но больший пиетет испытывали к личной судьбе Чернышевского, считая его своим «преимущественным учителем жизни». «Его именем клялись», — вспоминал народоволец М. Ю. Ашенбреннер. Особое впечатление на молодых радикалов производили созданные Чернышевским в романе «Что делать?» образы новых людей — предвестников грядущего свободного общества, нравственно чистых, бескорыстных и самоотверженных, о которых сам Чернышевский писал: «Мало их, но ими расцветает жизнь всех, без них она заглохла бы <…> Это цвет лучших людей, это двигатели двигателей, это соль соли земли». «Новые люди» Чернышевского были восприняты народниками 60—70-х годов как пример, с которого надо «делать жизнь». «Не жить по идеалам Чернышевского, не подражать его героям считалось у нас отсталостью», — свидетельствовал землеволец Н. И. Сергеев.
Доктрина Герцена и Чернышевского была общим теоретическим руководством для народников 60—70-х и даже последующих лет. Единой же тактики народники никогда не имели. В 70-х годах они исповедовали несколько тактических направлений, из которых главными принято считать бунтарское (бакунизм), пропагандистское (лавризм) и заговорщическое (русский бланкизм, он же ткачевизм).
Спасибо за внимание!