Один пожилой человек рассказал мне, как служил на подлодке. На шестнадцатый день они обнаружили нечто под водой — сначала две цели, потом одна. Аппаратура отказала. Звук прошиб уши, акустик оглох. Управление отключилось. Лодку закрутило. Торпеды вышли сами, без команды. Потом всё резко прекратилось. И никто так и не понял, что это было. Он сказал: “Это не техника. Это было что-то, что просто нас не тронуло”.
Мне это рассказал один старик. Случайно. Совсем случайно.
Мы стояли в аптеке, в очереди. Он держал бумажку, я — тоже. Сначала молчали. Потом спросил, сколько сейчас стоит валидол. И как-то завязалось.
На вид ему было за 80, но держался бодро. В какой-то момент он вдруг сказал:
— Я служил на лодке. Под водой. Когда ещё за этим следили. И один раз — было такое… что до сих пор не могу объяснить.
Я не перебивал. Просто слушал.
Он не стал называть ни номера подлодки, ни базы. Только сказал, что был обычным матросом. Не офицером. Молодой. Им дали задачу, куда плыть — не сказали. Только командир и несколько человек в курсе были. Такое бывало, объяснил он. Особенно когда дело касалось чего-то, как он сказал, “глухого и закрытого”.
Плыли долго. Почти две недели. Молчание. Режим тишины. Аппаратура — проверка за проверкой.
На шестнадцатый день что-то обнаружили. Две цели. По курсу. Где, по логике, ничего не должно быть. Ни лодок, ни станций, ни подводных объектов.
Командир приказал следовать за одной. Вторая ушла быстро — резко в сторону и вниз. А та, которую выбрали, шла с той же скоростью. Почти зеркально.
Они держались на глубине. Шли параллельно. Потом цель подпустила их ближе. И тут всё начало рушиться.
Первым сорвался акустик. Парень. Молчит, слушает в наушниках. А потом вдруг — резко выкинул их, как обжёгся. Кричал, что не может. Уши кровоточили. Другие тоже услышали. Сквозь металл, сквозь переборки — звук, как нож по стеклу, только хуже.
Он после этого плохо слышал. До конца службы.
Командир орал. Приказал атаковать. Но ничего не сработало. «Пуск» не запускался. Панель горела, а система молчала. Как будто кто-то отключил управление.
Лодка начала опускаться. Без команды. Просто тяжело пошла вниз. Все вцепились в поручни. Кто-то молился. Кто-то пытался что-то включить, переключить. Всё без толку.
В какой-то момент корпус тряхнуло. Не как от удара — как будто кто-то схватил и дёрнул. Всё зашаталось. Кто стоял — упал. Один матрос разбил лицо об приборный щит.
А потом… началась какая-то чушь.
То один объект рядом. То восемь. То сразу пятнадцать.
Приборы с ума сходили. Акустика — молчание. Командир сначала кричал, потом вдруг замолчал. Сел. Сказал: «Тихо. Ждём».
Ничего не работало. Вся система была мёртвая. Даже вентиляция хрипела.
И вдруг — без команды — торпеды пошли. Просто сами. В «молоко». Без цели. Как будто кто-то дал приказ за них.
Лодка падала дальше. Уже почти 300 метров. Ни контроля, ни связи. Только мигание лампочек и глухое давление.
И в какой-то момент — всё прекратилось.
Как будто кто-то отпустил.
Лодка остановилась. Перестала крутиться. Приборы один за другим начали оживать. Управление вернулось. Объектов рядом — нет. Ни одного.
Командир тихо сказал: «Возвращаемся».
Я спросил у старика:
— А что это было?
Он пожал плечами.
— Мы так и не поняли. Ни тогда, ни потом. В отчёт нас не пустили. Подписали бумаги. “Не разглашать”. Но кто-то из ребят потом всё равно рассказывал. В частных разговорах.
Я спросил, не похоже ли это было на испытания какого-нибудь аппарата?
Он покачал головой.
— Не похоже. Не наша техника. И не чья-то. Просто не та логика. Не тот масштаб. Не те действия. Это как будто ты таракан, а на тебя смотрит башмак. Но не давит. Просто... смотрит.
Я спросил, не боится ли он рассказывать.
Он сказал:
— Мне уже нечего бояться. А ты просто послушай. Я не прошу верить. Я просто говорю, как было. Потому что тогда у меня был шанс понять, что мы — не центр мира. И не вершина. А просто кое-что, что шевелится на глубине.
И ушёл. Тихо. Оставив после себя только вот этот разговор, который теперь живёт у меня в голове.