Каждое утро начиналось одинаково — и потому тревожно, что сегодня всё чувствовалось иначе. Её роль — инженер-диагност. Ева отвечала за первичный обход и калибровку энергощитов и клапанов водоснабжения в западном секторе. Обычный маршрут Евы к инженерному блоку стал слишком ярко ощутим: шаги гулко отдавались по пустому коридору, охранные датчики мигали словно чаще, а за привычным холодом порядка проступало что-то неясное. Внутри неё таилась непривычная острота негодования после разговора с отцом: если не раствориться в рутине, что если — хоть раз — услышать собственное сердце вместо просто принятие протокола!?
Инженерная галерея была едва освещена — здесь даже свет казался приглушённым, как голос за стенкой. Ева зафиксировала на руке браслет: система всегда знала, где ты находишься. Она не позволяла себе задержек, держалась строго по графику: любое отклонение — уже сигнал.
Мира появилась у терминала почти бесшумно. Невысокая, с непослушными светлыми волосами и удивительно усталыми глазами, она походила на кроткого зверька, вечно напряженного, но не сломленного. Она сразу же сделала вид, что погружена в работу, и даже не взглянула на Еву — только когда никто не мог увидеть, мимолётно кивнула.
— Тебе присылали повторный обход? — прошептала она, чуть склонившись, словно просто читает показатели панели.
— Второй раз за неделю. И причину не указывают, — так же тихо отозвалась Ева, не поднимая глаз.
— План меняют на ходу, ты это заметила? У всех смены в графике — и отчёты странные, будто их “чистят” после отправки.
Долгая короткая пауза. За стеклом что-то щёлкнуло — обычный звук, но обе они вздрогнули едва заметно.
— Мира… если что-то происходит, тебя вызывают отдельно? — Ева проговорила слишком тихо, будто боится собственных слов.
— Пока нет. Но коллегу из соседнего сектора вчера искали два часа, и потом просто стерли его маршрут из общей системы. Сказали, “ошибка отчёта”.
Она повернулась к Евe вполоборота — близко, почти касаясь плечами, шёпотом, от которого по спине бегут мурашки.
— Скажи, если что-то увидишь. Мне. Только мне. Не записывай, не отправляй лог. Ладно?
— Ты боишься, что нас слушают? — спросила Ева.
— Я уверена, что слушают, — перебила Мира быстро и глухо. — Иногда кажется, что здесь слышат даже мысли.
В этот момент где-то в глубине сектора вспыхнул красный индикатор — раз, другой, замерцал и исчез, будто бы ничего и не было. Тишина стала гуще.
Ева отвела взгляд. То, что снаружи казалось строгостью, изнутри оборачивалось липким страхом:эта доверительную минута им обеим может стоить очень дорого.
— Прости, — она сама не знала, за что просит прощения — за вопрос или за этот разговор.
— Всё хорошо, — прошептала Мира, и сильнее сжала жетон допуска у горла.
Их пальцы непроизвольно встретились — мгновение человеческой поддержки и, тут же, осторожный разрыв, словно по команде.
Звук интеркома резанул воздух:
— Ева, Мира. После завершения обхода — на проверку в пункт D-17, — голос начальника был ровен, но обе слышали в нём сухой акцент, которого раньше не было.
Плечи Евы невольно напряглись, а рот пересох. Последняя минута невидимого, даже не проговоренного страха накатила тяжелее любого упоминания о сбоях. За окнами инженерки млел ровный свет, но внутренняя дрожь не отпускала.
Пока Мира удалялась по коридору, Ева поняла: только что они, возможно, переступили невидимую черту.
Ева вместе с Мирой движется по секции западного коридора — здесь всегда прохладней, тусклый свет смазывает границы предметов, превращая всё вокруг в зыбкую подкладку беспокойства. Мира уже свернула к инженерному щиту, а Ева на автомате проверяет распределительный блок: новые патроны питания, чистота сенсоров, никаких нарушений.
Она медлит, задерживая взгляд на боковой панели. Тонкая зелёная полоска — индикатор нормальной работы — вдруг мигнулa желтым. Система почти мгновенно возвращает сигнал в “штатное”, но глаз, привычный к деталям, не обмануть.
Ева опустилась на корточки у распределительного блока, едва ли не по памяти отсоединяя защитную панель. Лёгкий сырой холод металла привычно отдавал в ладони, но сегодня каждая деталь тревожила — как будто за ней кто-то следил. Она вложила сканер в порт, бросила взгляд на экран — всё в норме… и вдруг заметила: энергопоток на 0,8% выше номинала, идущий не по основному каналу, а в обход, через резерв.
Подобное не случается случайно. Протокол требует: любую аномалию внести в лог, немедленно сообщить руководству. Но если она отметит всё честно — покажет самостоятельность и бдительность, которую не приветствуют. Будет расследование, допросы, сомнения в её лояльности. А если промолчит — риск нарастает, завтра это может перегреть главную линию, а послезавтра — стать бедой для целого сектора.
Она находит ошибку — сбой в управляющей логике, неочевидный для большинства, но она видит структуру отчёта: как будто кто-то специально скрыл старые следы. Ощущение, что в системе есть чужая рука или сбившийся автомат.
Поторопившись, Ева аккуратно исправляет схему: возвращает энергопоток в норму, заносит в служебный лог сухую, нейтральную формулировку: «локальная корректировка произведена, параметры восстановлены». Глаза бегают по строчкам, мысли путаются. Протокол просит подробно описать сбой — но она колеблется, рука зависает над клавиатурой.
В этот момент раздаётся резкий короткий писк: на браслете мигает сообщение — “Внимание. Проследовать в пункт D-17. Немедленно.”
Дыхание перехватывает, сердце скачет в груди. Переводит взгляд на камеру: красный свет — запись идёт.
Ева в последний момент убирает длинный лог с экрана, оставляет только дежурную строку: “отклонений не выявлено”.
Тихо закрывает панель, вытирает ладони о комбинезон. Чувствует, как между лопаток растекается ледяной пот.
Из другой секции доносится шаги — наверняка Мира, но теперь их разговоры закончены. Сегодня любое лишнее слово может стать последним.
Ева идёт по коридору, будто под прицелом каждой сетки слежения. Внутри — дрожь: она поправила систему, но солгала в протоколе. Или предала сама себя.
У двери в D-17 она едва сдерживает дрожь в пальцах. Перед самым входом мельком ловит отражение: взгляд напряжён, лицо бледнее обычного.
Сделан выбор, точка невозврата пройдена — и теперь она впервые по-настоящему боится.
Продолжение в группе https://vk.com/storyfromai