Ехал я как-то в поезде, на верхней полке. Не то чтобы сильно хотелось туда — просто других билетов не было. День выдался тягучий, голова гудела, и я мечтал только об одном — заснуть, забыться и проснуться уже ближе к утру, в какой-нибудь родной глуши.
Но не тут-то было. Стоило лечь, как напротив меня начал храпеть мужчина. Храпел он так, как будто внутри него включили пневматическое бурение. Как будто кто-то изнутри пытался выйти наружу, скребся, тужился, и всё это происходило в режиме surround. Даже через наушники было слышно, как резонирует воздух в его носоглотке.
Я терпел. Минут десять. Потом двадцать. Поставил музыку погромче. Сменил сторону. Сложился в позу эмбриона. Перевернулся обратно. Потом снова — поза эмбриона. А храп тем временем усиливался. Он словно боролся за выживание в этом поезде. Я даже подумал: может, он просто дышит так. Может, это у него медицинское. Но нет — это был чистый, наглый, звенящий храп.
Я нащупал ногой край противоположной полки и аккуратно подтолкнул — так, чтобы проснулся ненароком. Мало ли, человеку и неведомо, что он дышит как трактор.
Ноль реакции.
Я ещё раз подтолкнул. Уже посильнее. Пнуть — не пнуть. Где граница между намёком и рукоприкладством? Ладно, думаю, ещё один шанс.
Пинок. По-честному. Умеренный, но выразительный.
— Эй, — раздалось снизу, — ты что, совсем?
Я приподнялся. Посмотрел вниз. Свет от ночника падал как-то сбоку, пятном, и в этом пятне замерло лицо. Только это был не тот самый мужик, которого я обвинял в нарушении санитарной тишины.
Это была бабушка.
Настоящая, со всеми признаками: платочек, халат с пуговицами, зажатая в руках сетка с яблоками.
— А вы чего ногой машете? — произнесла она негромко, но с упрёком, как учительница, застукавшая второклассника с жвачкой.
Я застыл. Потом откинулся назад. Медленно перевел глаза на мужика, которого винил. Он смотрел на меня спокойно. Даже слегка обиженно.
— Это, простите, — пробормотал я, — не вас… Я думал, это он. Она...
— Кто он? — спросила бабушка. — Я храплю, ну да. Внучка говорит — со студенчества у меня так. А что делать? Возраст. У меня аденоиды, если хотите знать. Мне что теперь, на вокзале спать?
Она замолчала, смотрела вверх с достоинством, а я чувствовал себя предельно виноватым. Как будто поймал рыбу, которая и так была на удочке. Она не просила о пощаде — но заслуживала её.
— Ну простите, — повторил я. — Я не хотел. Я просто не знал, что это вы.
— А если бы знали? Всё равно бы пнули?
— Нет… хотя не знаю.
Пострадавший мужик хмыкнул.
— Вот и я не знал, — сказал он. — Я думал, вы просто балет репетируете во сне.
Он отвернулся к стене. А бабушка ещё долго шептала себе под нос какие-то обрывки.
Что-то про молодёжь, про жестокость и про то, как "сначала на мою кровать ногами лезут, теперь вот храп не нравится".
И тут я понял, что мне спать не судьба.
Потому что проснулся я не в своём городе, а на соседней станции. Видимо, среди всего этого абсурда я умудрился уснуть и прослушать проводника. может согласился во сне — и проспал свою остановку. Дальше по маршруту был только тупик.
А бабушка уже собиралась выходить. Подмигнула.
— Вот так и бывает, милок. Хотел бороться с храпом — борись теперь с расписанием.