Угорь Игорь.
О рождении и жизни Игоря неизвестно почти ничего. Скажу больше - о самом существовании Игоря не знает никто, кроме меня. Обстоятельства нашего общения, вполне вероятно неприятного и болезненного на ранних этапах, никоим образом не могут быть прояснены - не только за давностью лет (а, ведь с той поры минуло более тридцати лет!), но, главным образом, в силу того, что о самом существовании Игоря мне стало известно лишь слишком незадолго до той скорбной минуты, когда он покинул этот мир. Но недолгие часы (или даже минуты) нашего общения, когда, наконец, я узнал Игоря, мне не забыть никогда.
Понимая, что жизнь моя слишком скоротечна и никто и никогда не узнает об Игоре, если я не напишу этого текста, я взялся за перо. Итак, я полагаю своим священным долгом поведать миру те скудные сведения (заметьте, это не твёрдые научные факты, а лишь мои собственные умозрительные наблюдения и предположения), которые можно счесть известными и хоть сколько-нибудь объективными.
Прежде всего необходимо заметить, что Игорь - имя условное, данное ему, Игорю, мною исключительно из уважения к его светлой памяти и для удобства читателей. Ну нельзя же ему быть совершенно безымянным, будучи главным героем этого рассказа и субъектом, совершенно реально существовавшим в этом непонятном и малоизученном мире!
Когда именно Игорь появился на свет и сколько прожил до момента нашего с ним знакомства - сказать сложно. Современной науке очень немного известно об угрях, насколько я осведомлён; и вовсе не существует серьёзных и фундаментальных трудов, посвящённых изучению подобных Игорю угрей.
Ах, да, я же ещё не сказал самого главного! Игорь - угорь. Не совсем обычный, более того, по-своему уникальный и не имеющий аналогов; возможно, даже феноменально огромный, но угорь.
Хмм, думается мне, что немногим моим читателям стало понятнее, о чём идёт речь. Наверное, тут надо пролить свет и на то, что же такое, собственно, угорь? Название это сугубо простонародное, не имеющее никакого отношения не к науке, ни к медицине. Я использую его из уважения к живому русскому языку, памяти предков и фольклорной традиции.
Угорь, согласно распространённым народным представлениям, - это некое образование, случающееся в организме человека в силу различных малоизученных причин. Традиционно принято полагать, что угри бывают от грязи, хотя это, конечно же, смешно. Иные верят, что угри бывают лишь в определённом, ещё не полностью сознательном возрасте (или у лиц, не достигающих в достаточной степени сознательного состояния и по достижении взрослого возраста). Большинство согласно, что наличие угрей связано с гигиеной (а, точнее, её недостатком). Люди высокообразованные, с научным и системным складом ума, зачастую склонны связывать появление угрей с гормональным фоном человека (что бы это ни значило).
Конечно, проще всего сказать, что угорь - это прыщ. Но, это не совсем так (а часто и вовсе не так). Да, действительно, на ранних этапах своей жизни угри часто напоминают прыщи, будучи ещё по-детски красными и воспалёнными. Что ж с того! Гораздо интереснее последующий, взрослый период жизни угря, когда он становится, в самом буквальном смысле, жемчужиной на лице человека, превращаясь в темнеющую (со временем - до черноты) точку в кожной поре. Вот именно тут, если у компаньона и носителя угря хватит мудрости и долготерпения (впрочем, зачастую выглядящими как невнимание и небрежение), становится возможным формирование настоящего, серьёзного и полноценного угря.
Чаще всего угри случаются на носах. Особенно хороши они бывают на огромных, слегка припухших, пористых и ноздреватых шнобелях, ассоциативно связанных в сознании носителей многовекового фольклора с образами Бабы - Яги и прочей нечисти. Впрочем, и у совсем обыкновенных и реально существующих людей угри бывают чудо как хороши. К сожалению, жизнь угря, как правило, бывает весьма недолгой. По истечении запаса терпения хозяина и носителя (хранителя?) угри бывают безжалостно (а, часто и сладострастно, с трепетной мукой удовольствия) выдавливаемы и смываемыми в неизвестность после самой недолгой инспекции. Освобождённая от угря пора кожи со временем уменьшается до своего естественного состояния и ничем не отличается от своих товарок. Впрочем, всё это довольно банально и безынтересно.
Вернёмся же к Игорю - главному герою нашего рассказа. Игорь зародился где-то на территории левой ушной раковины и долго шёл к своему необычайному, не имеющему аналогов, размеру и виду. Было это в счастливую пору моего безоблачного детства, когда я был постоянно увлечён самыми главными в жизни вещами - играми и мечтаниями. Наверняка, хоть я и не могу помнить этого отчётливо, какое-то время мне было с ним неприятно, больно и тяжело. Пусть! Результат, безусловно, стоил того. Смутно помню, что со временем, примерно ближе к концу 80-х, Игорь начал чесаться и заставлять себя трогать и ощупывать в страхе и удивлении. Казалось, что внутри левого уха живёт что-то невиданное, твёрдое как камень и очевидно инородное, ведь в правом ухе ничего подобного не наблюдалось. Шли годы, беспокойство и тревога возрастали, хотя наряду с ними приходило и смиренное понимание, что Игорь - моя судьба, которую надо безропотно, по-христиански принимать и сносить. Я сроднился с Игорем, принял его как брата, как часть себя и стал находить даже что-то приятное в его инспекции и ощупывании.
Развязка наступила внезапно, в самое неподходящее для этого время. Мы играли с товарищем в Монополию - настольную игру, подготавливающую сознание советских подростков к общению с жестоким миром денег, наживы и чистогана; и, вообще, рыночной экономике. Было это как раз накануне Павловской реформы, в эпоху позднего советского средневековья, накануне появления на арене компьютеров ZX Spektrum, видеомагнитофонов с Арнольдом Шварцениггером и прочих невероятных и немыслимых в ту пору чудес.
Увлекшись перипетиями жестокой игры, я, видимо, слишком рьяно принялся ковырять Игоря, не давая ему (и себе) покоя. И - расковырял. Расшатал. Покачнул. Стронул с места. Этот момент я запомню навсегда. Звуки внезапно затихли, тусклый свет люстры стал ещё более призрачным. Монополия вместе с моим непримиримым противником и лучшим другом, Шуриком Долотовым, уменьшились в размерах и словно удалились. Во всём мире остались только я и Игорь (который, понятное дело, никаким Игорем ещё не был, будучи неизвестным чудовищем). Я принялся планомерно и системно давить и раскачивать его. Больно не было вовсе. Напротив, появилось чудесное ощущение близящегося освобождения и избавления. И вдруг - раз! - и Игорь покинул моё ухо навсегда. Трясущимися пальцами я поднёс его к подернутым слезами счастья глазам и осмотрел, задохнувшись от удивления и мистического восторга.
Игорь был великолепен, огромен и фундаментален. Размером он был близок к гречишному зерну - и это не преувеличение! Он был твёрд и мягок одновременно, подобно нефриту. Игорь был весом и зрим. Катать его между пальцами было необычайно приятно. Было понятно, что это - настоящее сокровище, несравнимое ни с какими молочными зубами и прочей ерундой.
Но, как это часто бывает в жизни, счастье было слишком недолгим. Думая, где бы найти подходящую коробочку для хранения Игоря, я неловко повернулся, утратил равновесие, взмахнул руками и выронил Игоря навсегда. Больше я его не видел. Он упал куда-то на палас (нет, это не дворец, а разновидность дурного синтетического ковра с кошмарным мрачным рисунком, закрывающим своей мерзкой шкурой весь пол комнаты) и сразу затерялся среди волос неизвестного происхождения, скатанных в шарик козявок, фрагментов обгрызенных и сплюнутых ногтей, пылевых шаров и прочих неизвестных ширшиков и шурушков. Наверное, подумав, можно сказать, что он перешёл в другой мир, который был ему гораздо ближе по природе и сути, чем моя ушная раковина, но тогда я был расстроен и безутешен.
Где же ты теперь, старый товарищ? Какие моря бороздишь? Свидимся ли мы вновь?
Бог весть.
