Лыжный чёрт
Давеча стою у раковины, мою посуду, слегка переминаясь с ноги на ногу и изредка чуть слышно матерясь, когда особо скользкая от «Фейри» тарелка выскальзывает из рук. Солнцеликая супруга говорит мне что-то типа: «сложный счёт» или «слышь, ты чё?!», плохо слышимое за журчаньем тугой водяной струи и звоном вилок и ножей.
- Лыжный чёрт? - переспрашиваю я.
- Нет, - отвечает благоверная, привычно глядя на меня как на идиота, ну разве только с некоторым удивлением в лучезарном взоре.
А я задумался. Кто такой лыжный чёрт? И почему, собственно, лыжный? На дворе середина лета и на лыжах я катался последний раз более четверти века назад, слава тебе господи. Так и ходил до самого вечера, нет - нет, да и возвращаясь мыслями к невиданному прежде персонажу. Наконец, помолясь и почесавшись, зевнул, завернулся в одеяло, зажав край между колен, и заснул. Вот тут-то всё и случилось. Во сне, получается.
Дело происходит в незнакомой, пыльной и дурно прибранной комнате, где как-то очень сумрачно и душно. Сижу я на облезлом и выцветшем кресле, сильно пахнущем застарелой кошачьей мочой, прогорклым маслом вперемешку с луком и ещё чем-то неуловимым, но очень противным. Напротив меня, развязно развалясь нога на ногу в подобном моему кресле, сидит лыжный чёрт. То, что это именно он, отчётливо понятно без всяких обьяснений. Но, в отличие от благообразного чёрта у Достоевского, этот весь какой-то крайне неприятный. Одет не то, чтобы дурно, но очень неряшливо и одновременно кичливо и с претензией. Неопределимого цвета рубашка с траурной каёмкой на воротнике и манжетах поблёскивает полосками люрекса и мешковато топорщится из уж совсём чёрт знает каких штанов: не то брюк, не то треников, отливающих сальным блеском на ляжках и по низу. Штиблеты лакированные, но скукоженные, пыльные, с сильно загнутыми кверху полопавшимися на сгибе носами. Один шнурок развязан и болтался бы, но оборван, словно истлел и перетёрся в месте завязывания; а второй, напротив, завязан на узел и болтается ниже подошвы, на которой явно что-то прилипло, то ли жвачка, то ли ещё какая какашка. Черты морды чёрта (назвать это лицом язык не повернётся) под стать: худощавый, сморщенный, как пересохший инжир, и такого же примерно цвета. Уши огромные, оттопыренные, заострённые кверху, покрытые мелкими волосами и словно полупрозрачные. Сальные волосы цвета очень грязного вороного крыла топорщатся врастопырку, образуя наверху подобие небольших рогов. Щёки покрыты редкой клочковатой щетиной и несколькими омерзительными волосатыми бородавками, одна из которых увенчивает навершие длинного ноздреватого шнобеля (счесть это носом совсем никак невозможно). Маленькие крысиные глазки, подёрнутые блеклой пеленой, суетливо шмыгают по углам. И весь чёрт какой-то дёрганный, неспокойный, словно бежит от чего-то: почёсывается, вздрагивает, кряхтит, покашливает и противно причмокивает тонкими губами.
- Добрых веков сансары вам, кхе-кхе! - мерзко и криво улыбаясь, тонко, но как-то надтреснуто-сипло прошипел чёрт.
- И вам скорейшего избавления от служения ложным концепциям, ретивый пособник Тёмных Сил! - вежливо ответил я, слегка поёживаясь от необычайности происходящего, - Простите, как вас по батюшке?
- Козимир Нахудоросович, - ответствовал чёрт.
- Эээ, Навуходоносорович?
- Нет. Именно Нахудоросович. Такая вот чертовщина - кривясь, отвечал чёрт.
- Впрочем... - тут он весь как-то передёрнулся, быстро и глубоко запустил палец в нос, закатил глаза и словно покинул помещение, пока наконец, покряхтывая, не извлёк из глубоких недр своего невиданного клюва невероятных размеров козявку, задумчиво осмотрев которую с разных сторон, аккуратно скатал в шарик, который тотчас ловко и быстро проглотил, крякнув от удовольствия. - Впрочем, можете называть меня Козя. Меня так баушка всегда звала. Пока не помéрла. - фамильярно подмигнув и мерзко хихикнув, молвил чёрт.
- А. Ааалексей. Можно просто Лёха.
- Дурила и пустобрёха! - быстро выпалил чёрт и снова хихикнул, победоносно глядя глазами копчёной скумбрии и весело теребя за волосы бородавку на подбородке дрожащими узловатыми грязными пальцами с заскорузлыми отросшими ногтями, каёмка под которыми недвусмысленно намекала на приверженность обладателя к Тёмной Стороне Силы.
- Скажите, - продолжил я, сделав вид, что не обратил внимания на оскорбление, - а в чём именно заключается ваш нелёгкий дьявольский труд?
- Так это ж, знамо дело - уводить людей прочь от дороги к Царствию Небесному.
- А разве не все пути ведут туда? - удивился я.
- Все, конечно, - устало и обречённо отвечал чёрт, быстро почесал ляжку, переменил ноги, завёрнутые хитрым кренделем и зачем-то понюхал пальцы. - Но тут всё дело в том, насколько прям этот путь. Моя задача как раз и состоит в том, чтобы организовать в сознании человека что-то подобное петли, циклической программы, каждый раз возвращающей его в дефолтное положение, полное тягостных сомнений, страхов, тревог и забот, ложных концепций, ничтожных стремлений к несуществующим ценностям.
- Так это как у Pink Floyd что ли:
Run, rabbit, run
Dig that hole, forget the sun
When at last the work is done
Don’t sit down, it’s time to dig another one?
- Exactly, - причмокнул от удовольствия чёрт, пробуя на зуб очередную добытую нелёгким трудом козявку. - Жизнь - лыжная гонка. Хоп-хоп! Лыжню! Думать некогда, надо успевать обгонять конкурентов, расталкивая их плечами и палками. Главное - не останавливаться, чтобы не было возможности задуматься. Надо потреблять контент, быть в тренде, купаться в пене потребления.
- Эээ, подождите, подождите. А зачем же вы мне сливаете инсайдерскую инфу? Вас же обвинят в измене Тёмной Стороне Силы и осудят! - удивился я.
- Кто обвинит? Кто я, как не порождение твоего собственного сознания? Где происходит этот разговор? - криво осклабился чёрт, обнажая мерзейшие гнилые зубы.
Тут я проснулся в холодном поту и пошёл на кухню пить воду большими громкими глотками. «Тьфу ты чёрт, и приснится же такая чертовщина! Сколько раз я зарекался не наедаться на ночь несвежей копчёной рыбы, а всё равно. Ей богу, как ворона с какашками» - подумал я, погасил свет и пошаркал обратно спать, конечно же, наткнувшись в темноте мизинцем ноги на ножку кровати; тихо выругался, лёг, чуть поворочался и снова захрапел протяжно и страшно, как иерихонская труба (со слов любимой супруги).
