Даже не знаю с чего начать. Несколько раз в голове проматывала то, что хотелось сказать, но сейчас все мысли потерялись. Зовут меня Элина. Без отчеств лучше. Хочется без дистанции.
Дела давно минувших дней, и вроде всё уже прожито, пережито, принято, но что-то гложет? Кажется, рассказав, найду ответ. Посмотрю на всё со стороны, и что-то пойму.
У своих родителей я была одна. Папа работал в управлении в экономическом отделе, а мама учительницей в школе. Мама преподавала английский. Знаете, вся такая строгая, правильная. Причёска - волосок к волоску, одежда - ни одной складочки, ни одной пылинки. Я боялась свою маму. Прыгаем с одноклассницами в коридоре на перемене, играем, а я всё время с тревогой выглядываю знакомую фигуру. Увижу, и сразу к стенке, вытянусь, и стою смирно. Пройдёт она мимо, осмотрит оценивающе, аж ладошки влажными становились от этого взгляда. И на уроках с меня строже, чем с одноклассников спрашивала. Любила повторять - ты отражение моего воспитания, я не хочу, чтобы за тебя хоть когда-нибудь стало стыдно. Холодная была, требовательная. Домой придёт, переоденется в домашнее платье, да, халаты она не носила, проверит порядок в моей комнате, кивнет, и скажет только "делай уроки".
Никаких с ней задушевных бесед, никакой теплоты, ласки.
Папа был тоже человеком сдержанным, но все же с ним можно было почувствовать себя любимой дочкой. Ходили гулять в парк, он покупал мне мороженное, водил в кино. Разговаривал со мной просто, без нотаций. Ради того, чтобы побольше проводить время с папой, я даже в шахматы научилась играть.
Мама прочила мне поступление в иняз, и в будущем видела меня учительницей. А я, несмотря на оторопь и неспособность ей сопротивляться, решила, ни за что не пойду по её стопам. Что там было, когда я заявила "буду поступать на экономическое". Мама, никогда на моей памяти не срывающаяся на крик, тут звенящим голосом на повышенных тонах чеканила, что знания по математике у меня никудышные, что четвёрку учителя всегда натягивали из уважения к ней, что династии счетоводов у нас не будет. Но папа поддержал. Не знаю, может быть его оскорбило высказывание про счетоводов. Он резко оборвал её тираду, и сказал "куда хочет, туда и будет поступать". Хочет. Да я и на экономиста не хотела. Просто решила таким образом обозначить своё особенное отношение к папе, и противление маме. Ну, что выросла, в праве решать сама. Поступила. Мама мне устроила дома настоящий ад. Демонстративное игнорирование. Колкие насмешки. Заявления, мол, раз я такая экономически независимая, то, может и обеспечивать свою независимость буду самостоятельно?
В общем, всё больше я склонялась к мысли, что надо куда-то съехать. Но куда? Места в общежитии не давали с местной пропиской. Снимать жильё, откуда у студентки деньги? Поэтому когда подвернулся влюблённый в меня парень, я вся подалась в его сторону, и в скором времени практически его на себе женила. Для обоих родителей это был шок. Мой будущий муж жил с бабушкой. Его родители развелись, каждый завёл свою семью, а ребёнку ни тут, ни там места не нашлось. Я в этом даже узрела какое-то родство одиноких душ. Но и только. Любить, не любила.
Зарегистрировались на скорую руку, без помпезных торжеств, и я переехала к нему.
Вскоре забеременела, и пришлось брать академ. Родилась у нас девочка Леночка. Я брала подработки, оставляла малышку с бабушкой. Мужу тоже пришлось подрабатывать. Справлялись как-то. Ни его, ни мои родители нам не помогали. Папа иногда заезжал, привозил кой-какие продукты, а мама даже на внучку ни разу не приехала посмотреть.
Когда Леночка подросла немного, я вернулась в институт. Мужу оставалось доучиться последний курс, а мне ещё два.
Что-то долгая у меня предыстория.
Ладно. Жизнь продолжалась. Огромная благодарность бабушке мужа, если бы не она, не знаю, как бы мы справились.
Я закончила институт, и поняла, что опять беременная. Эта беременность была намного сложнее первой. Выматывал токсикоз. Я попыталась работать, но за время пути в автобусе, мне приходилось несколько раз выходить, выбегать даже, чтобы не вырвало на людей в утренней давке набитого транспорта. На работу опаздывала, меня ругали. Работать продуктивно не получалось. Решили, что до родов буду находиться дома. Уволилась.
Родилась у нас вторая дочка Оля.
Любовь к мужу так и не случилась. Привычка, благодарность, уважение, но не любовь. Иногда ловила себя на мысли, что может вообще не умею любить? Может, я копия своей матери. Важен статус, чтобы всё было правильно, как у людей, и только.
Но нет, ведь, Леночку я любила. И тут же содрагалась от осознания, что к Оле таких чувств не испытываю.
Леночка росла красоткой. Тонкокожая, белокурая, высокая, длинноногая, стройная. А Оля росточка маленького, курносенькая, волосы темно-русые, густые, тяжёлые. Летом выгорали на солнце до рыжины. Фигурка тоже вроде не плохая, но такая, сбитая, пухленькая слегка. Как у Леночки лопатки не торчали.
По характеру спокойная, но с каким-то внутренним сопротивлением всему. Во многом в ней я узнавала себя, и почему-то это отталкивало.
Леночка росла ласковой, угодливой. Вся такая воздушная, миленькая, общительная. А Оля молчаливая. Разговор только по делу. Всё книжки у неё.
Леночка любила наряжаться, а Оля говорила ей, что все её наряды выглядят дёшево, и немодно, но очень вычурно.
Леночка пошла по моим стопам, выучилась на бухгалтера-экономиста. Думаю, и в этом она просто хотела мне угодить. Потому-что училась без интереса, и работу потом считала скучной, не по ней. Так же, как и я, она вышла замуж в студенчестве. С их отцом мы к тому времени уже развелись. Я жила с девочками в квартире, которую получила от завода, а бывший муж в квартире, оставшейся от бабушки.
Леночка переехала к мужу.
Оля закончила школу, и поступила в медицинский. Она выбирала путь, который ей был интересен. Ничье мнение на неё повлиять не могло. А я и тут находила признаки противления мне. Не понимаю, почему к Оле у меня было такое отношение. Она, как-будто, больше всего была похожа на меня внутренне, но стержень был крепче. Она жила и двигалась так, как считала лучше и правильнее для себя. И ей не было необходимости специально подключать характер. А я шла своим путём всегда в противовес, в конфронтацию, мне приходилось настраивать себя на принятие решения. Вот из-за этого, наверно, я и испытывала ревность, зависть, даже ненависть порой к своей младшей дочери. Мол, ей не нужно прилагать столько усилий, чтоб занимать своё место под солнцем, она проявляет себя свободно.
Между собой сестры общались тепло. Не смотря на Олину строгость суждений и эфирность, наивность, ранимость Леночки. Больших обид и ссор между ними не было.
У Леночки работа, она замужем, глядишь, скоро ребёночек появится. А Оля вся в учёбе. Я говорила ей, что она сухарь, что ей бы оглядеться вокруг, а то так и останется одна, что внешность у неё не броская, надо бы поспешить с замужеством. Оля отмалчивалась, но однажды сказала "тебе так важен статус, лишь бы какой, ты поэтому не замечаешь, что Лену муж избивает? "
Я была в шоке. Как? И память начала подсовывать картинки из недавнего прошлого. Вот, Леночка в жаркий день приехала в брюках и водолазке с длинным рукавом. Вот она опускает локоны на половину лица, и старается не смотреть в мою сторону. Вот, в пасмурный день мы гуляем, а Леночка в затемненных очках.
Получается, я не видела бросающихся в глаза признаков, что не всё так хорошо, как мне бы хотелось? Или не хотела видеть? Но я, ведь, люблю Леночку, мне не могло быть всё равно.
Я предпочла не поверить Оле. Тем более, что Леночка в разговоре ничего не подтвердила, а просто отшутилась. И меня это устроило. А к Оле я стала относиться ещё более предвзято, убедив себя в том, что она это сказала из ревности, и чтобы сделать мне больно.
Оля вышла на работу в медуправление. В личной жизни никаких перемен у неё так и не намечалось, ну или она просто не делилась со мной. Мы не ссорились, не досаждали друг другу, даже вместе ужинали вечерами, пили чай, но после каждая уходила в свою комнату, и до утра не пересекались.
А потом случилась беда. Мне позвонили на работу. Я ничего не понимала из того, что говорят на том конце провода. После нескольких моих "что? не понимаю, повторите", в голове осело несколько слов, которые зазвучали набатом. Взрыв. Пожар. Оля в ожоговом центре.
Взорвался автоклав.
Я неслась в ожоговый, и молилась "Олечка, доченька, родная, только выживи, только выживи".
К Оле меня конечно, не пустили.
Несколько часов я сидела в приёмном покое, пока врачи спасали жизнь дочери. Потом меня провели в кабинет врача.
- Мы её стабилизировали на данном этапе. Но поражение участков кожи очень обширное и местами глубокое. Гарантий тут никто никаких дать не может, потому-что процессы, которые уже запустились и запустятся в организме неизбежны. Как она их выдержит, прогнозировать невозможно.
Я приезжала в ожоговый каждый день, но к Оле меня так и не пускали. О, какое это было бесконечно-тягостное ожидание. Я ловила взгляды проходящих мимо врачей, медсестёр, надеясь уловить хоть что-то, что бы позволило состояться надежде внутри моего сердца. На третий или четвёртый день подошёл врач:
- Вашей дочери нужна помощь в постоянном уходе, сможете обеспечить?
- Да, конечно.
И началось наше с ней выживание.
Присутствие на первой перевязке далось очень тяжело. Помощи от меня не было никакой. Смотреть, как снимают бинты слой за слоем, местами легонько отдирая их, это пытка. Когда показался участок обгоревшей кожи, мне стало дурно, я чуть не упала в обморок, но кто-то успел сунуть мне под нос ватку с нашатыркой, и после вложить её в руку. Разбинтовывали две медсестры, врач осматривал поражённые участки кожи. Потом накладывали мази, и забинтовывали.
Поражённого тела было очень много. Мне казалось, что живого места просто нет. Волосы ей состригли. Лицо не бинтовали, хоть оно тоже было обожжено. Оля находилась под сильными обезболивающими и седативными препаратами. Она то проваливалась в сон, то полуоткрытыми глазами следила за движениями вокруг, не понимая где она и что происходит.
Там, в ожоговом, я впервые познакомилась с Димой. Узнала вообще о его существовании. В какой день не помню, в самом начале, может пятый или шестой, зашёл в палату молодой человек в белом халате, но там других и не приходило, поэтому ничего удивительного. Высокий, крепкий, красивые чёрные глаза. Он подвинул стул к кровати, тяжело опустился на него, локти уперев в колени, руки безвольно повисли. Сидел так долго, и смотрел на Олю. Я начала тревожиться. Такое поведение врача выглядело странно.
- Что-то совсем плохое? - выдавила, наконец.
- Я люблю Олю. Мы с ней встречались, - ответил он, не открывая от неё взгляда.
Не знаю. Сметянье чувств какое-то случилось. У моей Оли была любовь. Она предпочитала об этом не рассказывать. Ну, конечно. Ни о каких тёплых, доверительных отношениях в нашей с ней жизни речи не шло. А сейчас. Нужна она ему такая сейчас?
Я молчала.
Что тут сказать? Чего бы хотела Оля в данный момент? Может быть ей совсем не хотелось бы, чтоб он видел её в таком состоянии?
- Я её не брошу, не переживайте, - сказал молодой человек с непоколебимой решимостью в голосе.
- Да. Спасибо, - всё что я смогла ему ответить.
Какое счастье, что в жизни Оли имелся такой мужчина. Для нас обеих счастье. Дима заявил, что дежурить мы будем с ним по очереди, и когда я приехала домой после нескольких дней без отдыха и сна, оставив дочь под присмотром Димы, почувствовала дикую усталость, и безграничную благодарность за данную мне возможность отдыха.
Дима добился установки дополнительной барокамеры, такой необходимой для спасения жизни Оли. Мы втроём проживали все этапы восстановления. Оля, осознав своё положение, не хотела жить. Мы заставляли её вставать, когда это стало возможно, и даже необходимо. Она зло шипела, что ненавидит нас, чтобы мы от неё отстали. Каждое движение ей причиняло боль.
Многочисленные поэтапные операции по пересадке кожи.
Тотальное неприятие себя моей дочерью.
Она сопротивлялась жизни. Кричала на нас, на врачей. Мы с Димой, не обращая внимания на её истерики, поднимали, подставляя себя в качестве опоры, заставляли делать шаг, ещё шаг.
Около четырёх месяцев провели в больнице. Врачи проделали огромную работу, но следы от пересадок, где-то рубцы, остались на теле Оли явным напоминанием о перенесенном ужасе. Она всё же сильная духом, смелая. Но прибавляла уверенности и безусловная любовь Димы. Оденет Оля футболочку с коротким рукавом, шорты, как будто нет у неё этих лоскутных следов на руках и ногах, и выходят с Димой погулять, ближе к вечеру, когда солнце спадёт.
Со свадьбой затягивать не стали. Только почувствовала себя Оленька получше, повёл её Дима под венец. Белое платье, фата. Всё, как положено. Только без шумного застолья, без многочисленных гостей. Узким кругом самых близких родных и друзей.
Через год родился у них Ванечка. За время беременности я вся испереживалась. Ведь, и рубцы остались местами, и где-то эллачтичность кожи восстановить не удалось. Думаю, Оля испытывала определённые страдания, но мне не говорила. И я обижалась. Странное дело. До момента трагедии не испытывала к ней такой большой любви, а потом через огонь, через боль, через страдание, через самопожертвование, как-будто родилась, не успевшая родиться прежде. Да, я горела с Олей каждый день в палате ожогового отделения не телесной мукой, а душевной. Иногда, глядя на её страдания, я думала, пусть тогда умрёт, чем эти мучения. Пусть. Я отпущу. И тут же словно ледяная рука через позвоночник пыталась пробраться до сердца. "Ты, ты, да как ты смеешь", начинала молотить мысль в моём уставшем, больном уже мозге.
Я понимаю, что не только усилиями врачей, но и моими, Димиными, наша Оля жива. И это ли не доказательство любви? Но почему-то по сей день мне нужно это доказательство в оправдание прежнего неприятия, придирчивого оценивающего всматривания, проигрывающего сравнивания. Как-будто, в происшедшем есть и моя вина, от которой очень хочется избавиться.
Я изменилась. Обе мои дочери сейчас одинаково дороги и любимы. Я стараюсь быть внимательной, нужной, и мне это доставляет удовольствие. Но внутри продолжает жить непрощение самой себя, мой собственный пожар, в котором я не перестаю гореть.