Удаляющийся ёж.
Случилось однажды мне очутиться в пустыне без подобающего случаю снаряжения и запаса воды. И ладно бы только очутиться, - почти тотчас, едва очутившись, я исхитрился заблудиться. Не то, чтобы я слишком старался, - оно вышло само собой. Пустыня выглядела совершенно одинаково при взгляде в любую сторону. Всюду песок, куда ни посмотри. Никаких дорог, троп или следов.
Песок и солнце. Наверное, надо было сказать: «палящее солнце», но, в том то и дело, что оно не было слишком уж палящим. Свет был каким-то матовым, желтоватым, словно я глядел на мир сквозь жёлтые очки. Хотя, возможно, мне так казалось от обезвоживания и перегрева на грани теплового удара. Хоть убей - не могу вспомнить, была ли у меня на голове шляпа или панамка. Не помню.
Но я хорошо помню, что думал о Камю. Вспоминал название рассказа (или небольшой повести?) в котором главный герой застрелил араба из револьвера, а потом его судят и приговаривают к смертной казни. Собственно, больше всего в этом, поистине волшебном, тексте меня поразил именно солнечный зной, звон в ушах, солёный морской привкус моря на губах от пота, вынуждающего щурить глаза до радужных концентрических разводов и мельтешенья сполохов света и теней. Камю настолько пронзил меня реалистичностью описания звенящего в голове, слепящего марева, словно я сам оказался в пустыне. Он остался внутри навсегда, стал неким триггером или, если угодно, ключом от двери для перехода в другой мир, который всегда рядом, стоит лишь откинуть коврик объективной реальности, которым эта дверь завешена для приличия.
Как бы то ни было, я был в пустыне и пустыня была ничуть не менее реальна, чем у Камю. Странно, но никакого страха или тревоги я не испытывал. Я воспринимал реальность опосредованно, словно просто читал Камю и представлял себя его героем. Может, это была защитная реакция сознания на обстоятельства, представляющие угрозу для жизни. «Всё это происходит не со мной, всё это просто абстракция, игры разума, всё это понарошку», - подумал я беспечно. Но, потом свет стал становиться всё более и более матовым и туманным, словно кто-то плавно поворачивал ручку диммера, управляющего солнцем, и наступила темнота. Сказать, сколько она продолжалась, нет никакой возможности и, если подумать, это и неважно.
Когда я открыл глаза (или возобновился поток мыслей и образов в моём сознании, - что, по результату, одно и то же), я увидел удаляющегося ежа. И, в силу того, что никаких других объектов в поле моего зрения не было, я принялся внимательно его изучать. Тут необходимо заметить, что я с детства люблю ежей и, к тому же, никаких других насущных дел у меня не было. Фронтальная часть ежа была вне поля моего зрения, я видел только деловито повиливающий в такт шагам зад и, попеременно (несколько даже по диагонали), поднимающиеся и опускающиеся конечности с забавными небольшими кожаными пятками, оканчивающиеся умилительно крошечными пальцами. Ёж был кругл, основателен, солиден и вполне уверен в себе и в верности выбранного пути (если судить по задней части, конечно). Удивительным образом, иголки на поверхности ежа напомнили мне камчатские сопки на горизонте, покрытые снегом и словно мелко-мелко заштрихованными голыми ветвями деревьев. Если смотреть на них в широкой перспективе, отдельные ветки не видны, видна только дымка, затеняющая снег. Но, если сфокусировать взгляд, из дымки начнут проступать чётко очерченные деревья и одельные ветки и веточки. Поразительный эффект, от которого мурашки идут по коже и волосы встают дыбом, - наглядная иллюстрация того, как мы создаём вселенную своим взглядом, наделяя её бесконечным количеством всё более и более мелких деталей - так, что в какой-то момент стирается граница между взгядом и воображением, дорисовывающим невидимые взору подробности. Этот эффект хорошо знаком всем любителем картин голландских мастеров эпохи Возрождения: знаменитый «Пейзаж с охотниками» Питера Брейгеля - Старшего, вроде бы висящий в каком-то из венских музеев, и «Пейзаж с ловушкой для птиц» - тоже Питера Брейгеля, но уже младшего (который любой желающий может увидеть в Пушкинском музее в Москве) - они как раз про создание реальности собственным вниманием.
Факт того, что ёж интенсивно удалялся в пространстве и времени, безусловно, сильно влиял на процесс его (ежа) созерцания. Точнее, должен был влиять в привычной нам всем объективной реальности. По мере удаления количество наблюдаемых ежовых деталей должно было снижаться по экспоненте. Собственно говоря, за пару минут своего деловито-шуршащего моциона ёж должен был полностью скрыться за горизонт наблюдаемых событий. Но этого не происходило. «Опа!», - подумал я: «вот тебе, бабушка, и Юрьев день!» В голове начался форменный кавардак из гоношливо-галдящих, напирающих вокзальной толпою, мыслей, картинок и образов об обустройстве пространства и времени с точки зрения классической механики и квантовой физики, выборе смстем координат и сингулярности. Ёж продолжал настойчиво и неукоснительно удаляться, но никуда не исчезал. Он словно повис в голове в своей отдельной, замкнутой вселенной, где стрела времени перестала двигаться вперёд, пространство замкнулось петлёй и само понятие движения утратило всякий смысл.
«Ну едрид-мадрид!» - подумал я совсем уже раздражённо: «вот сколько раз я зарекался прекратить напиваться чаю на ночь, а всё продолжаю вести себя, как ворона, клюющая какашки. Тьфу, нечистая сила!», зевнул, почесался и пошёл на кухню попить водички.
